Чтение онлайн

В каюте самого предсудкома был идеальный порядок. Белая полоска простыни поверх одеяла, аккуратно взбитые подушки. На полке выстроенные по ранжиру книги, а над столиком множество семейных фотографий. Во всем чувствовалась степенная предусмотрительность.

— Что за почтенная компания? — послышался в коридоре голос Яна Томпа.

— Комиссия по проверке порядка в жилых помещениях, — пояснил Воротынцев.

— Тогда прошу в гости! — распахнул дверь каюты второй механик.

Татьяна даже немного растерялась, перешагнув порог. На множестве прилаженных к переборке полочек стояли диковинные раковины и кораллы, с подволока на шнурке свешивалось круглое чучело рыбы-ежа. Рыба легонько покачивалась, и казалось, она парит в воздухе на расправленных плавниках. Между полок закреплена перламутровая рамочка с женским портретом. Татьяна взглянула и поняла — это мать Яна. Постель была смята, на ней недавно лежали поверх одеяла.

— Ну и сколько паллов поставит мне комиссия? — добродушно улыбнулся Ян. Его забавное «паллов» вызвало ответную улыбку Татьяны.

— У вас здесь что, филиал музея? — спросила Татьяна.

— Передвижная выставка, — подыграл ей Томп.

— А как называются ваши раковины?

— Вот это кассис или зубатка, это стромбус гигантус, у нас его называют крылаткой, это рог тритона…

— Спасибо за лекцию по океанологии, — перебил его помполит, — но нам надо продолжать осмотр кают…

Он повернулся и вышел в коридор. Раздосадованной Татьяне пришлось последовать за ним.

После пробного выхода крейсер встал на ревизию механизмов, а Сергей Урманов получил команду срочно оформляться в отпуск.

В медсанотделе ему предложили одну-единственную путевку в дом отдыха Дивноморск, бывший Фальшивый Геленджик. Сергей был наслышан, что место это довольно скучное, из удовольствий — купание и рыбалка.

«Давно не держал в руках удочки», — подумал он и согласился.

Сдав дела старпому Саркисову, Сергей в тот же день сел на поезд. Ехать он решил до Севастополя, там остановиться, побывать на могиле отца, навестить знакомых, а затем теплоходом махнуть до Новороссийска.

Соседями по купе у него оказались три разговорчивые старушки; чтобы избежать их докучливых расспросов, Сергей светлое время проводил в коридоре и в ресторане, где, на удивление, всю дорогу было свежее пиво.

Домой с вокзала Урманова подбросил «левак», очередь на такси оказалась, как всегда, безнадежно длинной.

— С морей или в моря, командор? — спросил шофер, наметанным глазом опознав в нем моряка.

— В отпуск, — коротко ответил Сергей.

— Отпуск — доброе дело, — заметил шофер и тоже замолчал.

Возле своего дома на Корабельной стороне Урманов протянул ему трешку, но шофер обиженно оттолкнул протянутую руку.

— Со своих не беру, — обнажил он в ухмылке два моста золотых зубов. Сам четыре года на «кривой грубе» служил.

Благородный «левак» развеселил Урманова, которому довелось в курсантские времена побывать на линкоре «Севастополь», прозванном на флоте «кривой трубой». С этим, некогда грозным кораблем, давно уже переплавленным, связывали десятки забавных историй.

Одна из них случилась якобы, когда еще линкор был броненосцем и носил андреевский флаг. Однажды на корабль прибыла важная комиссия во главе с армейским генералом. Человек педантичный, он, ложась почивать, выставил свои сапоги с бутылочными голенищами за дверь каюты, дабы к утру их почистили. Когда же его превосходительство проснулось, то сапог за дверью не обнаружило, а перепуганный вестовой лишь беспомощно разводил руками.

На броненосце произвели повальный обыск, но имелось в его чреве столько шхер и укромных закутков, что не только сапоги — живую корову можно было спрятать. Расстроенный командир долго и бесполезно оправдывался перед разъяренным начальством.

Другой такой пары генеральских сапог во всем Гельсингфорсе не оказалось, и пришлось важному чину сидеть в войлочных тапочках до тех пор, пока расторопный сапожник-финн не стачал новую пару. Пропажа нашлась год спустя в кожухе знаменитой кривой трубы за фок-мачтой, но от высокой температуры сапоги скукожились и превратились в мумии…

Правда, всему флоту известны были и славные страницы биографии корабля-ветерана. И единоборство со страшным декабрьским ураганом в 1929 году, и губительные удары главным калибром по занятому фашистами берегу в Великую Отечественную…

В кают-компании линкора висела большая картина. Среди бушующих волн, страшно накренясь и отчаянно дымя трубами, «Парижская коммуна» («Севастополем» линкор стал в 1943 году) шла через «кладбище кораблей» так еще в парусном флоте прозвали Бискайский залив.

В конце сороковых годов на корабле еще оставалось несколько сверхсрочников — свидетелей памятного перехода вокруг Европы с Балтики на Черное море. Самым приметным из них был мичман Выхристенко, коренастый, почти квадратный здоровяк с выпирающим из-под кителя животом и сивыми прокуренными усами.

«Нас тогда так дюже расштивало, — рассказывал он курсантам, — что потом даже в Бресте возле причала наша „Парижанка“ долго еще трусилась. А в Бискайе волны, чертовки, трохи в трубы не заплескивались, шлюпки разбило и за борт смыло… Но мы не перетрухали, неньку ридну звать не стали! Меня тогда в самую лютую годыну приняли в нашу большевицкую партию… В тот ураган тьма-тьмущая судов загинула, а вот мы сдюжили…

Во французском Бресте подлатались и снова двинулись через тот бисов Бискайский залив. А он, видать, не совсем дурной, геройство ценить умеет, ластился на этот раз к бортам, что твоя кошка… Прошли мы под прицелом английских пушек Гибралтар-проливом и через неделю дивились уже италийским мистом Неаполем, что лежит под вулканом Везувием… Потом мы ездили на остров Капри, где была у нас зустричь с письменныком Максимом Горьким…»

Урманов невольно улыбнулся, вспомнив осанистого мичмана, которого матросы любовно окрестили «дядькой Тарасом».

— Вы помните мичмана Выхристенко? — спросил он водителя.

— Моржа-то? — живо откликнулся тот. — Кто ж его не помнит!

— Он еще жив?

— Что ему сделается! Он как дуб мореный. Вот услышите, в полдень пушка бабахнет, так знайте, это дядька Тарас палит. Можете часы проверять, будет секунда в секунду двенадцать…

В отцовской квартире проживала теперь Софья Ниловна Урманова — тетка Сергея, старая дева, шустрая и сноровистая женщина, за которой водился единственный малый грешок: даже после шестидесятилетия она не рассталась с косметикой.

Сергей любил свою тетушку, только стеснялся с ней под руку ходить, казалось, что прохожие усмехаются.

По всегдашнему обычаю он заявился без телеграммы, повергнув Софью Ниловну в смятение.

— Опять ты как снег на голову, Сержик! — восклицала она, оставляя на щеках племянника следы яркой помады. — А у меня, как на грех, холодильник совсем пустой!

— Пустяки, тетя Соня, — успокаивал он ее. — Надеюсь, не все рестораны Севастополя на ремонте…

— Не люблю я общепитовские харчи, — притворно вздыхала тетушка, но Сергей знал, что его предложение принято с удовольствием, Софье Ниловне нравилось бывать на людях.