Чтение онлайн

– Положи это назад, – сказала она, передав мне свою сумочку. – И свои вещи тоже, – добавила Слоун следом, сняв с моих колен полотняный малиновый рюкзак.

Я сделала, как мне сказали, и мы тронулись. Воздух летнего города дул в открытые настежь окна автомобиля. Она везла нас сквозь лабиринт бесконечных ходов и узких, мощенных брусчаткой улочек, освещенных янтарным светом фонарей. Я высунула руку в окно, и Флоренция пролетала сквозь мои пальцы.

Когда мы наконец добрались до жилища Массимо, тосканской виллы где-то рядом с домом, где прошло детство Никколо Макиавелли, я изо всех сил боролась с подступившей тошнотой и нервами.

– Там кто-нибудь говорит по-английски?

– Немножко, но я буду переводить. Идем!

С этими словами она повернула ручку незапертой входной двери и немедленно ворвалась в дом, словно торнадо, который только что коснулся земли, направившись в сторону звуков джаза и болтовни, доносившихся из какого-то дальнего угла на первом этаже.

Я робко плелась следом, пораженная зрелищем вокруг. Я была убеждена, что иду по съемочной площадке «Merchant Ivory film». Каменные полы, изысканные гобелены, книжные полки из красного дерева. Слоун обернулась, чтобы схватить меня за руку перед тем, как выйти на террасу, расположенную на внутреннем дворе, где я увидела по меньшей мере десять-двенадцать итальянцев, собравшихся в группки по два-три человека. Каждый разговор казался интимным и поставленным, все происходило за завесой сигаретного дыма. Слоун сжала мою ладонь и склонилась ко мне, чтобы шепнуть:

– Я заставлю Массимо показать тебе его коллекцию картин, прежде чем мы уйдем.

Я с тревогой дергала низ своей футболки, пытаясь натянуть ее поверх джинсов. Оробев, я была не в состоянии что-либо ответить.

– У него в спальне есть Пикассо. – С этими словами она вытолкнула меня на середину террасы. – Eccola, Tembi! Un’amica americana [4] . – Затем она драматично поцеловала меня в щечку, развернулась и бросила меня одну. Там что, люди насыпали тонкие полосочки кокаина на кофейный столик?

Я повернулась в сторону невозможно космополитической и богемной группы, собравшейся за беседой, и мне хватило ума отказаться от кокаина. Я так и не попросила показать Пикассо. По правде сказать, я не знала как, да и не была готова просить едва знакомого мужчину отвести меня в свою спальню. И все же, несмотря на усталость от перелета, я обнаружила, что какая-то доселе неизвестная часть меня стала приобретать очертания. Энергичный пульс этого вечера получил надо мной власть, и я поклялась там, что всегда буду рада неожиданному. Эта новая я радостно приняла бы любую часть такого приключения. К лучшему или к худшему, но я была открыта ко всему, что могло случиться. Я чувствовала себя словно желток в яичнице-глазунье, яркой и оживленной, но хрупкой. Слоун указала бы путь, а я бы последовала – в пределах разумного. Мне уже нравилось ощущать своей кожей эту новую страну, а ее язык пустил корни у меня во рту. И с течением ночи, спотыкаясь о свой детсадовский итальянский, я перестала краснеть, становясь все более и более уверенной с каждой новой беседой. За один день Италия сделала меня собой. Мои ожидания были невысоки. В конце концов, говорила я себе, я пробуду здесь всего несколько месяцев. Оглядываясь вокруг, я и представить себе не могла, что эти люди когда-нибудь станут мне друзьями на всю оставшуюся жизнь. Италия была коротким приключением, перерывом во времени. Прекрасным промежуточным эпизодом.

Под утро я была уже в пансионе, в своей трехместной комнате, глядя в потолок и серьезно раздумывая над тем, чтобы ущипнуть себя. Из столовой под нами поднимался запах кофе, просачиваясь через каменный пол. Позвякивание чашек о блюдца, ложечек о фарфор, постукивание тарелок, которые расставляли на столах, аромат кофе и свежей выпечки дразнили меня. Переполненная восторгом, я не могла дождаться наступления следующего дня.

Двумя месяцами позже Слоун нашла меня за уборкой туалетов в своем баре, «No Entry». Он находился в сердце исторического центра Флоренции, возле Пьяцца Санта-Кроче, и оттуда было рукой подать до Арно. Она, как водилось, заскочила в бар в полдень и увидела меня со щеткой в руке под музыку Билли Холидей, доносившуюся из магнитофона. К этому времени моя подруга стала моей начальницей, поэтому я занималась уборкой бара. Вопреки ранее данным себе обещаниям быть дисциплинированной, за шесть недель я спустила все деньги, рассчитанные на семестр. Они трансформировались в сумочки, ремни, ужины и поездки по выходным в Рим и Стромболи. Я обнищала, но не собиралась обращаться за помощью к родителям. И в результате чистила туалеты в «No Entry», когда не была занята книгами, до либо после учебы.

– Нам нужна водка! – провозгласила Слоун, высыпая в мусор чашку вчерашних вишен мараскино. Ее бар был почти пуст. В одно мгновение она решила, что мы немедленно должны все бросить и отправиться в бар по соседству, «MI6». Она дружила с владельцем этого бара, и они частенько брали в долг друг у друга спиртное, когда у одного из них оно заканчивалось. Бар был всего в паре кварталов от нас и, вероятно, до отказа забит водкой, плюс повлияла ее самоуверенность, появлявшаяся после марихуаны. Предстоящая полуденная жара заставила ее ускорить свои и без того быстрые движения. Я хвостом следовала за ней, пытаясь поспевать за длинноногим шагом и вызванной наркотиками настоятельной необходимостью. Наркотики я никогда не любила, но во Флоренции пыталась относиться более лояльно к легким веществам. Затянись разок, другой, это не причинит вреда, Темби. Давай, не будь такой занудой. Мне казалось, Слоун перепробовала все, и именно об этом я думала, когда мы завернули за угол Виа дель Аква и я столкнулась с мужчиной.

– Mi scusi, – пробормотала я.

По воле судьбы, Слоун знала его. Ну разумеется. Она знала всех. Она представила его: Саро.

– Ciao, mi chiamo Tembi. Si, Tem-BEE [5] , – произнесла я на своем лучшем школьном итальянском. Это прозвучало неестественно, словно я не была уверена, что правильно произношу слова. Моим единственным спасением был акцент, который звучал не совсем уж позорно, и то, что я относительно легко могла произнести собственное имя.

– Sono Saro. Tu sei americana? [6] – спросил он, улыбнувшись. На нем были белые брюки и черный кожаный бомбер. В октябре. Куртка была расстегнута, и из-под нее выглядывала белая футболка со словом DESTINY [7] на всю грудь, написанным большими круглыми оранжевыми буквами. Дизайн состоял из смеси граффити и странных картинок – ракета, кусок пиццы, амеба, гитара, какое-то созвездие и цифра 8 желто-голубых оттенков, всплывающая то тут, то там. Это поразило меня, словно карикатура на чье-то безумие. Я надеялась, что не его. И почему итальянцы носят футболки, украшенные непонятными английскими словами? Я отвернулась, но прежде заметила его обувь. Это были черные ботинки по щиколотку. Я тотчас же подумала об эльфах.

Посмотрела на него и улыбнулась.

– Si, sto studianto la storia dell’arte [8] . – Бам! И весь мой итальянский на этом закончился. Поэтому я предоставила Слоун вести дальнейший разговор уже без меня.

Мы стояли перед Виволи, который, как мне говорили, делал лучшее мороженое во всей Тоскании. Я отвернулась от Слоун и Саро, чтобы получше разглядеть толпу, которая текла в магазин и из него. И когда повернулась обратно, по-настоящему взглянула на Саро, целиком. Даже слепой мог заметить, насколько он привлекателен. Но то, как он смотрел на меня, внезапно заставило подумать, что мне стоило надеть лифчик получше. Его взгляд был страстным и сосредоточенным. Это заставило меня ощутить свое собственное дыхание. Заставило меня заметить линию его бровей и длину ресниц. Мне пришлось сконцентрироваться, чтобы услышать, о чем они говорят. Из реплик, которыми он и Слоун обменивались, я начала понимать, что он шел с работы в «Acqua al 2», ресторане, хорошо известном среди местных и туристов и располагавшемся менее чем в квартале отсюда. Он был шеф-поваром. Сексуальным черноволосым кареглазым парнем с прекрасной комплекцией и оливковой кожей в стране, полной привлекательных черноволосых кареглазых мужчин с оливковой кожей. Но именно он среди всех поверг меня в душевное смятение.

В течение следующих нескольких недель он взял за привычку появляться в «No Entry» каждый вечер после того, как закончит работу, и мы всякий раз беседовали минут по двадцать. Всякий раз он представлялся заново, и мне это казалось привлекательным. Я узнала, что он родился на Сицилии в семье фермеров и жил непродолжительное время в Буффало, в Нью-Йорке, – в подростковом возрасте, когда его семья переехала в Америку. Но Штаты не приняли их. Им пришлось вернуться на Сицилию, и спустя год он покинул дом, чтобы учиться на переводчика в Университете Флоренции – этим он прервал династию фермеров, уходящую в глубь веков. Спустя два года он бросил учебу и нашел себя в качестве ученика повара. Мы разговаривали достаточно для того, чтобы я узнала, что он был добрым, заботливым и участливым. Часто, когда мы прощались, он говорил: «Позволь мне пригласить тебя на ужин».

И каждый раз я давала ему уклончивый ответ: «Конечно, может быть, когда-нибудь, разумеется».

Саро, при всей его непринужденности, открытости и привлекательности, не принадлежал к тому типу мужчин, который мне нравился, – ни в Штатах, ни в Италии. Он казался слишком доступным, слишком милым. Меня же привлекали надменные, уклончивые и определенно трудноуловимые. После множества университетских интрижек, которые быстро приводили в никуда, я не была склонна искать чего-то серьезного. Я собиралась сфокусироваться на учебе, а не на парнях. Но проще сказать, чем сделать.