Чтение онлайн

Пока что я не упускал из виду свою цель – должность учителя в гимназии – и потому решил провести летний семестр 1869 года в Лейпциге. 11 мая 1869 года я писал, уже прибыв в город:

Моей работе в этом направлении пошла на пользу и предпринятая на летних каникулах поездка в Швейцарию, где я побывал на горных ледниках. По дороге туда я проехал через Прагу, Регенсбург и Мюнхен. Зимой и весной я проводил исследования, призванные установить характер влияния температуры на процесс прорастания семян. 20 июня я отправил в Лейпциг результат своей работы, принявший форму диссертации. Лейпциг я выбрал из-за меньшей стоимости защиты, присутствия моего брата Теодора, который получил министерскую стипендию на учебу в Германии и жил в то время в Лейпциге вместе со своей семьей, а также из-за несколько нездоровой боязни протекции. Я знал, что гейдельбергские преподаватели желали мне только добра. К счастью, мое решение не заставило их думать о недоброжелательном к ним отношении: в этом я убедился, когда Гофмейстер передал мне искреннее и доброжелательное письмо, адресованное Шенку.

Когда я вернулся в Лейпциг, вокруг царили мир и покой. Но еще до того, как я сдал экзамен, грянула весть об объявлении войны. На следующий день в театре давали «Вильгельма Телля»: что актеры, что зрители явно осознавали всю значимость момента – представление выдалось незабываемое. В свете этих событий мой экзамен казался вещью до жути несущественной. Когда я, уже сдав его, навестил Лейкарта и сказал, что возвращаюсь в Гейдельберг, он воскликнул: «Да там будет не продохнуть от красноштанных [18] !» Примерно такой образ мыслей господствовал в то время: я и сам в течение следующих 14 дней нередко поднимался на холм у «Шпейер Хоф», чтобы посмотреть, нет ли над Пфальцем клубов порохового дыма. Французскую армию все считали archipret [19] . Я видел написанные большими буквами слова «Бавария и Пруссия – наши добрые друзья, мы выживем вместе и вместе погибнем» на товарном вагоне. Как же сильно эти умонастроения отличались от того, что можно было увидеть в 1866 году!

В эти напряженные дни я вновь начал искать встреч с моими соотечественниками из России. Я познакомился с молодым, впоследствии очень известным биологом по фамилии Тимирязев, который прибыл в Германию из Парижа, проехав через Бельгию. Мы нашли читальный зал, где было много русских газет и стоял изодранный диван, – другого такого, вероятно, не было во всем Гейдельберге. Вместе мы смеялись над высокопарными речами некоторых русских студентов, которые утверждали, что французские генералы обратят германцев в бегство, и поначалу отказывались верить новостям из-под Вейсенбурга и Вёрта. Только после битвы при Марс-ла-Тур и Гравелота они начали в этом сомневаться. В те трудные дни я проникся подлинным уважением к немецкому народу: вокруг царило тяжелое настроение, но малодушию никто не предавался, даже находилось место для бравады. Ожидалось внезапное наступление французской армии, которое, однако, должно было закончиться безвозвратной победой пруссаков.

Для меня же настала череда изнуряющих дней, ведь я, само собой разумеется, принимал участие в работе учрежденных профессорским составом организаций по оказанию помощи армии (в той степени, в которой я, будучи российским подданным, мог себе это позволить). Днем и ночью группа студентов дежурила на вокзале, встречая поезда с ранеными, чтобы помочь доставить их в госпиталь. В одной из местных больниц нас научили делать перевязки. После битв при Марс-ла-Тур и Вьонвиле возглавляемая Пагенштехером группа получила от командования приказ отбыть во Францию. Однако оказалось, что только пять-шесть человек были готовы к серьезной работе, остальных же на фронт привело лишь праздное любопытство. Студентов там было четверо: мой друг Феттер, выходец из Швейцарии, я сам, один японец и один американец. Уже через неделю мы вернулись обратно, за исключением тех, кто к этому времени тайком уехал.

Пятого сентября я приехал в Гейдельберг, чтобы оттуда отправиться в Россию.

Уже утром 5 сентября 1870 года, во время моего отъезда из Гейдельберга, я прочел новость о пленении Наполеона. В Вене я поднялся на борт курсировавшего по Дунаю парохода. Через Галац и Одессу я добрался до Карабаха. Проведя там несколько замечательных недель, мы с матерью и Натали перебрались в Одессу. Тем временем Александр Брикнер стал профессором истории, и мы очень оживленно общались с его семьей. Немало интересного я почерпнул и из знакомства с двумя отмеченными заслугами учеными – профессором ботаники Синьковским и профессором зоологии Мечниковым.

Для меня эта зима стала временем болезненной неопределенности. Я планировал получить должность учителя естественных наук в какой-нибудь русской гимназии. Для этого необходимо было сдать экзамен на поступление в магистратуру, до которого я был допущен по предъявлении мною диплома доктора, полученного в Германии (при этом мне не пришлось сдавать бакалаврский экзамен). Его отправка, однако, затянулась до весны, поскольку я в силу своей беззаботности недостаточно часто обращался к печатавшей мою диссертацию московской типографии. Чтобы сэкономить, я опубликовался в бюллетене Московского общества испытателей природы (Московское общество испытателей природы было учреждено в 1805 году при Московском университете. – Ред.). Лейпцигский университет не стал представлять диплом до отправки авторской копии журнала, так что, в то время как мама с Натали отбыли обратно в Карабах, мне пришлось остаться в Одессе еще на несколько недель, чтобы сдать экзамен, на котором были вопросы только по ботанике и зоологии. Теперь я был «магистрантом», но, чтобы стать магистром, я должен был в течение двух лет подготовить еще одну диссертацию по ботанике. И хотя я довольно рано начал демонстрировать талант к написанию научных трудов, мне, что примечательно, не доводилось возвращаться к работе в этом направлении, поскольку страсть к метеорологии полностью мной овладела. Если бы я не получил приглашение в Германию, это обстоятельство усложнило бы мою жизнь, поскольку титул магистра давал кое-какие значительные преимущества для тех, кто работал на государственной службе в России.

Под конец моего пребывания в Одессе, в марте 1871 года, я закончил научную работу о последовательности явлений погоды, за которую взялся еще в Гейдельберге. Конечный результат моего труда был отправлен в перечень директору Главной физической обсерватории Вильду для публикации в его сборнике заодно с вопросом: я хотел знать, не было ли у него свободного места, на которое я мог бы претендовать. Он ответил, что я могу выбрать между должностью штатного счетовода и местом внештатного ассистента. Я тут же согласился на второй вариант. Вот так я и перешел к метеорологии. Проведя лето в Карабахе и посетив съезд российских естествоиспытателей в Киеве, я отправился в Петербург.

После периода застоя и неопределенности возможность с головой окунуться в изучение столь важной для меня науки – метеорологии – и доступ к обширной библиотеке привели меня в восторг. Я сразу же принялся за начатую еще в Гейдельберге работу, посвященную солнечным пятнам. Позднее она была опубликована в числе материалов Венского метеорологического конгресса 1873 года. Знакомство домами я поддерживал лишь с моим братом Теодором и академиком Леопольдом Шренком, зоологом и исследователем Приамурья, который раньше бывал у моих родителей и сейчас жил в бывшей служебной квартире моего отца, где я родился и провел первые 14 лет жизни. Дома у Шренка я встретил множество интересных людей. Например, там часто бывал геолог и ботаник по фамилии Шмидт, а также госпожа Шмальц, придворная дама королевы Румынии. Миддендорф, известный благодаря своим путешествиям по Сибири, и физик А. фон Эттинген, брат супруги Шренка, время от времени приезжали из Лифляндии с визитами. Сам я регулярно посещал заседания Географического общества, когда-то учрежденного в квартире моего отца и изрядно разросшегося за прошедшее время. В высшей степени увлекательным для меня было общение с метеорологом Воейковым, с которым я познакомился еще летом в Киеве.

Конец ознакомительного фрагмента.