Чтение онлайн

Еще одно мое гениальное изобретение, восхитило все население поселка. Началось все с похода в лес за посадочным материалом для огорода.

Перепрыгивая через очередное поваленное дерево, я случайно зацепился ногой, и продолжив свой путь способом «рыбка», воткнулся головой в здоровенный трухлявый пень. Хорошо воткнулся — по пояс, и если бы не вездесущий Дын, то и не знаю, как бы и выбрался. Но пока торчал такой вот морковкой в трухе, посетило меня вдохновение.

Пень мы выкорчевали, труху высыпали, с помощью топоров нужную почти идеальную форму придали, и в поселок укатили. Затем, на берегу озера, под общее непонимание, мы брили, и шлифовали песком шкуру пентана. Наверняка, когда я не видел, мои фастиры крутили пальцами у виска, тем самым восхищаясь умственными способностями их Фаста. Затем, двое суток вымоченная в воде шкура, была натянута на пень, закреплена паутиновыми веревками гномов и оставлена на солнце сушится, под наблюдением хихикающего втихаря над своим вождем, населением поселка.

Но когда, палочки в моих руках, в первый раз выдали что-то похожее на барабанную дробь, все племя дольсящ замерло, в стоп кадре. Они застыли с отвалившимися подбородками, таращась сразу всеми тремя глазами на виртуоза — музыканта, первый раз севшего за инструмент. Когда звук барабана стих, произошло извержение вулкана. Только так я могу охарактеризовать окружающее меня пространство в то мгновение. Великому Фасту, пришлось драпать. Количество желающих расцеловать его руки и губы, исчислялось численностью населения всего поселка.

Вот в таких трудах и пролетело две недели. Страшные боевые раны, на моем многострадальном теле затянулись и зарубцевались благородными шрамами. И я возобновил тренировки с Тузиком, но уже без фанатизма. С Ларинией все это время практически не разговаривал. Она избегала встречи. Вернулся из разведки Строг, с дурными вестями.

Врагов оказалось много. И были там не только бляхсы, но и другие странные создания. А также шесть кораблей, которые их привезли. Если предположить, что те первые, уничтоженные нами, были что-то вроде разведчиков, и следом должны пойти остальные. То получается, что это вторжение. Война получается. И что-то мне подсказывает, что дела наши плохи. Не выстоим мы. Нужны союзники. И визит к банутьярам уже не выглядит простым знакомством.

Отправил Строга обратно, наблюдать, и собирать информацию. При малейшей попытке выдвижения врага в нашу сторону немедленно сообщать мне. Где искать своего Фаста он знал.

В общем накинул я себе на плечи символ власти — шкуру сакура, повесил на перевязь топор и нож, оседлал Тузика, и в сопровождении Ларинии отправился в путь, знакомится с Борюксом.

По дороге в гости к банутьярам, мы практически не разговаривали. На все мои вопросы Лариния отвечала односложно, сразу этим пресекая возможность общения. Как не пытался я понять происходящее, у меня не получалось. Какие только мысли не посещали мою многострадальную голову.

На счет ее странного ко мне отношения я мог строить только догадки. Я видел, что она ко мне неравнодушна, но в то же время всеми силами пытается это скрыть. Но вот почему у нас такое разное отношение к моему фастирству? Кажется, начинаю догадываться.

В моих рассуждениях, господствующее положение лидера в обществе, должно выражаться в его достатке. То есть Фаст, просто обязан иметь максимальное количество материальных благ, которых, кстати, у меня нет. Потому я и считаю, что недостоин ее. У нее-то, по моим соображениям достатка хватает. Хоть она и называет себя простой охотницей, что-то мне подсказывает, что это не так. В ее же понимании, как кстати и всех моих фастиров, лидер обязан иметь только одно. Право первым пойти и умереть за свое племя. Все остальное не имеет значения. Все эти шкуры на плечах и короны на головах, это только мишура, лишь подчеркивающая степень уважения к нему окружающих. Невозможно стать Фастом в этом мире насильственно. Никто не отдаст свою жизнь во владения другому даже под угрозами смерти, он может это сделать только добровольно. Поэтому то и относятся тут к своему лидеру так трепетно. А мне доверились сразу три племени. Потому девушка и считает себя недостойной. Это та преграда, которую очень трудно будет преодолеть.

Она ехала немного впереди. Я смотрел на покачивающуюся в седле спину и никак не мог решится на разговор. Раздирающее меня чувство нельзя было назвать трусостью, это скорее странная дрожь в душе, что-то наподобие робости, хотя и это определение не подходит к описанию состояния, охватившего меня.

— Лариния. — Наконец я решился заговорить. — Мне кажется, что я понимаю причину твоего отношения. Ты считаешь, что недостойна меня только потому, что не владеешь ни одним фастиром. Но это не так. — Плечи ее вздрогнули, но она не ответила.

— Я знаю, как это исправить. — Я остановил своего хатира и закричал, привстав в стременах, со всей горячностью, накопившейся в душе. — Я буду твоим рабом, Лариния! Прими мою жизнь! — Я спрыгнул на землю и упал на колени.

Она резко остановилась и развернулась. По ее щекам текли слезы, но она смеялась.

— Ты дурак Кардир. Фаст не может отдать свою жизнь во владение другому. Он уже отдал ее своим фастирам. Да, есть определенная правда в твоих словах, но это совсем не то. Просто я чувствую себя в твоем присутствии маленькой девочкой рядом с великаном. Это не потому, что ты такой большой и сильный, на свете много людей превосходящих тебя по стати. Но в мире еще небыло такого, чтобы сразу три племени, да еще другой расы, отдали свои жизни практически одновременно, и в этом твое величие. Ты не такой как все. А я ведь помню, еще совсем недавно, валяющегося на песке и скулящего пуся, вызывающего жалость. Тогда ты был одним, теперь ты другой. А кем ты станешь завтра? Дай время нам — и мне и тебе. Я не отвергаю. Я лишь прошу времени. — Она вновь развернулась и замолчала. И дальше мы ехали не проронив ни слова.

Что я могу сказать про поселение банутьяров. Представь, что ты из деревни Гадюкино. Запендрищенской области, в стеганной фуфайке и зимней затертой меховой шапке с одним отвисшим засаленным ухом и с зажеванной папиросой во рту, на телеге, запряженной старой клячей, въезжаешь на площадь современного города, и останавливаешься у торгового центра. Какое у тебя будет состояние? Вот и я чувствовал себя стукнутым пыльным мешком по голове.

А это был именно город. Пусть маленький и деревянный, но город. Посреди обступающего со всех сторон леса, обнесенный крепостной стеной из бревен, а не частоколом как у нас.

Массивные ворота, гостеприимно распахнутые настежь. а за ними прямая улица, с бревенчатыми домами, с резными наличниками над провалами окон без стекол, и с двухскатными крышами, радующими глаз разноцветной дранкой, по обеим сторонам дороги. А дальше, в конце, огромный терем — дворец, покрытый шедевром резьбы по дереву, где каждое бревно имеет свой орнамент, и в то же время составляет одну завораживающую взгляд композицию, и кровлей, застеленной тонкими дощечками внахлест, так же покрытыми резьбой, с отражающемся там солнцем в полированном лаке. И кругом люди. Спешащие по своим делам, чем — то занятые за низенькими оградками своих дворов, суетящиеся и спокойно бредущие люди.

Гомон и смех. Все это навалилось на меня сразу водопадом, внезапно оглушив. Я застыл посередине улицы, открыв рот, и стоял так, пока кто-то с силой не толкнул в плечо, и так сильно, что меня развернуло на девяносто градусов.

— Что встал деревенщина! Двигай к забору и топай вдоль него, не путайся под ногами. — Произнес здоровенный мужик, по пояс голый, в красных кожаных шароварах. Он смерил меня ехидной улыбкой, и махнув головой, откинул на бритый затылок длинный чуб, спадающий на глаза.

— О ветер. — прошептал за спиной взволнованный голос Ларинии.

Еще недавно я именно бы так и поступил, припустил бы по заборчику бегом от неприятностей, но сейчас…. Но сейчас нет. Я повернулся к девушке и спросил ее, постаравшись вложить в голос как можно больше сарказма.

— Лариния, мне показалось, или действительно здесь запахло дерьмецом? — Она прыснула в кулак и смущенно засмеялась, а я, зажав нос повернулся к детине, жестко посмотрел ему в глаза, и замахал рукой, всем видом показывая, что отгоняю от себя вонь. — Это от тебя что — ли так смердит? Ты бы помылся что ли, заликс.