Чтение онлайн

Перечислив то самое необходимое в жизни, чего нет и не может быть никогда на Серых Равнинах, Конан решил, что выполнил свой долг, объяснив девушке, почему не надо туда торопиться. К его удивлению и раздражению, она прикрыла глаза, явно не соглашаясь с его уроком.

— Ну что еще? — зло спросил варвар. Терпением он и прежде не отличался, а теперь, ночью, усталый и больной от странных проделок души, тем более не желал тратить время на пустую болтовню, каковой он считал все слова, кои не касаются дела.

— Я заслужила смерть, — тихо, без всякого чувства сказала она.

— Да что ты знаешь о смерти? — В бешенстве Конан швырнул кубок об стену. — Огонь не успел коснуться тебя языком — а язык у него жгуч, как кнут у палача; последний вздох ты молила бы всех богов вернуть тебе жизнь! — Варвар сплюнул и, подняв глаза вверх, обратился к Крому: — Кром! Отчего ум у женщины так короток? Отчего не умеет она ценить то, что есть, а всегда хочет чего-то еще?

То ли вино перепутало явь и сон, то ли суровый северный бог снизошел наконец к своему неугомонному сыну, но тут вдруг Конану послышалось раздраженное шипенье, более напоминавшее скрип колеса, чем голос истинного Крома:

— А ты, Конан? Всегда ли ты довольствуешься тем, что есть?

— Всегда, — решительно ответил варвар, ничуть не удивившись тому, что за тридцать один год его существования на земле Кром впервые решил вступить с ним в беседу.

— Ложь!

Даже киммерийскому богу Конан не мог позволить такого обращения.

— Ты, старик! — крикнул он в потолок, стараясь, чтоб голос звучал издевательски. — Сиди в своих тучах и помалкивай! Не то…

В этот момент взгляд варвара случайно упал на окно, залепленное звездными бликами. Дикий рев потряс дом Хаврата: лопнуло стекло в прекрасной бронзовой лампе, слетели бутыли со стола, и сам хозяин, пробудившись, в ужасе подпрыгнул на тахте и скатился на пол. Только девушка была столь же невозмутима, как и прежде. Она перевела взор на окно, желая узнать, что там так сильно потрясло ее спасителя, но кроме хитрой длинноносой физиономии — ничуть не страшной — ничего не увидела.

Между тем Конан вскочил и ринулся к двери. Физиономия за окном тотчас исчезла. Миг спустя тишину улицы разорвал все тот же рев, но теперь к нему прибавилось еще и жалобное верещанье, интонациями несколько напоминавшее голос Крома…

Еще через несколько мгновений все стихло. Девушка, переглянувшись с Хавратом, посмотрела на дверь, почему-то уверенная в том, что сейчас войдет ее спаситель. Так оно и вышло: отворив дверь пинком, на пороге показался Конан. Лицо его было перекошено от гнева. Правой рукой он утирал пот со лба, а левой держал за шиворот лохматого парня, того самого, чью физиономию девушка видела в окне.

Швырнув парня в угол, варвар снова сел к столу, налил себе вина и залпом выпил.

— Нигде нельзя скрыться от этого змееныша, — чуть успокоившись, но все равно злобно произнес он. — Слышишь, Хаврат? Таскается за мной как привязанный! А тут вздумал еще шутить с моим богом! — Конан перевесился через подлокотник кресла и вперил угрожающий взор в потрепанного, сжавшегося, но, кажется, не так уж и испуганного лохматого. — Клянусь Кромом, голос коего ты нам тут изобразил, шут! Другого раза посмеяться у тебя не будет — сразу башку снесу!

— Я понял, понял, брат… — закивал головой лохматый, выползая из угла. — Можно?

Тонкая рука его протянулась к столу и уцепила порядочный ломоть окорока. Жуя мясо, парень уселся на край тахты, подальше от Конана, и с любопытством посмотрел сначала на хозяина, потом на девушку.

— Как звать тебя, дружище? — вежливо обратился он к Хаврату.

Ответив, тот спросил в свою очередь:

— А ты кто будешь?

— Я — Трилиманиль Мангус Парк, — важно сказал лохматый, — Лучший друг Конана.

Варвар, который только открыл рот, чтоб всласть поиздеваться над пышным именем спутника, при последних его словах поперхнулся глотком вина и, снова обозлившись, зарычал:

— Я тебе, Трилимиль ползучий, змеиная шкура, не друг! Мои друзья не улепетывают словно суслики от жалкого костерка и кучки ублюдков! Тьфу!

Это заключительное «тьфу» прозвучало так смачно и так презрительно, что Трилле все-таки смутился.

— Прости меня, брат, — пробормотал он, опуская глаза. — Я не сразу понял, отчего ты стремишься сгореть заживо. Я не видел… ее…

Он повернул голову к девушке.

— Кто ты, милая? — ласково спросил он, ободряюще улыбаясь.

— Клеменсина… Я из Коринфии — дом мой у подножья Карпашских гор.

— А как же ты попала в Туран?

— Я искала… одного человека.

— Дорогая Клеменсина, — откашлявшись, торжественно начал Хаврат, — не ожидай вопросов — расскажи нам все. Поверь, я и мои друзья (тут он с сомнением покосился на Трилле)… Мы готовы помочь тебе, если беда коснулась крылом своим чистого сердца юной девы…

Бывший солдат входил в раж. Щеки его раскраснелись, и карие глаза заблестели пуще прежнего. Похоже, начало собственной речи чрезвычайно его удовлетворило.

Но только он собрался продолжать в том же духе, как Конан сразил его таким свирепым взглядом, что он поперхнулся и смолк, испытав при том немалый стыд: в самом деле, размеренная спокойная жизнь в скучном городишке сотворила из лихого рубаки слишком велеречивого господина — попробовал бы он сказать что-либо подобное в прошлые времена, в казарме!

Между тем Клеменсина, казалось погруженная в свои мысли, ответила:

— Да, это беда… Энарт…

— Твой возлюбленный? — Глаза Трилле загорелись.

Он предвкушал историю любви, кои весьма почитал, сам будучи никому не нужный и никем никогда не вспомянутый.

— Энарт жил там же, в Коринфии, в городе Катме. От нашей деревни до Катмы всего полдня пути. Как-то отец — он занимался продажей скота — взял меня с собой… Нет, город не понравился мне. Шум, крики с утра и до утра, сердитые лица прохожих… У нас жизнь была совсем иная. Я привыкла к тишине; у подножия Карпашских гор она особенная — такая долгая, глубокая, покойная… И все-таки Энарт жил в Катме.

Самое счастливое время моей жизни началось тогда. Мы встречались — редко, потому что тайно. Он был сыном портного, а мой отец прочил мне в мужья сына лестного судейского, которому тогда было уже двадцать пять лет!

— А тебе? — кисло осведомился Хаврат, вдруг явственно ощутив свои тридцать три.

— Четырнадцать. А Энарту — семнадцать.

— Гм-м… Ну, и дальше?..

— Сын судейского ходил к нам каждый день. О, Митра, как трудно мне было улыбаться ему, говорить с ним, смотреть на его уродливое лицо! Весь покрытый прыщами, он воображал себя красавцем. Ему почему-то казалось, что все девушки мечтают о нем и во сне и наяву, но это было совсем не так. Уж я знала, как смеются они над ним, спесивым и глупым словно индюшонок.