Чтение онлайн

Запах горения человеческой плоти смешивался с благоуханием душистых масел, которыми был пропитан хворост, становясь все отчетливее. Внезапно осознав, где она и что происходит, Шакунтала, пошатываясь поднялась на ноги и повернулась к костру. В самой его сердцевине тело ее мертвого мужа сейчас пылало, как факел. Пока она смотрела, череп покойника с треском лопнул, и вытекший мозг, шкворча, мгновенно сгорел. Санджив впивался в нее взглядом, забыв об Акбаре, его свите и жителях селения, которые сейчас просто безмолвно смотрели.

– Ты обязана погибнуть в огне, который забрал тело твоего мужа. Моя мать сделала бы так, переживи она его, и гордилась бы этим. Ты позоришь доброе имя моей семьи.

– Нет. Это ты совершаешь постыдное дело. Я запретил сати в своей империи повсеместно. Хотят этого вдовы или нет, я не буду терпеть такие варварские методы. – Акбар повернулся к женщине. – Ты здесь не останешься, это для тебя небезопасно. Я – Акбар, твой падишах. Я даю тебе возможность поехать со мной и моими людьми во дворец, где тебе найдется место служанки в гареме. Ты согласна?

– Да, повелитель, – ответила девушка. До этого она не понимала, кто такой Акбар, и Салим заметил, что теперь она не в силах смотреть его отцу прямо в глаза.

– А ты, – Акбар обратился к Сандживу, который смотрел все так же дерзко, – если бы ты возомнил, что твоя вера того потребует, ты был бы готов сам претерпеть такие муки и сгореть заживо? Интересно… Стражники, схватите его и подведите к костру.

Рябое лицо Санджива внезапно стало восковым от пота, он стал задыхаться.

– Повелитель, прошу тебя… – умолял сын старосты, когда два воина схватили его под руки и потянули к огню. Он был такой тщедушный, что стража легко могла бросить его в огонь, как охапку соломы, думал Салим. Акбар шагнул к нему.

– Держите его за плечи, – приказал он. – Давайте посмотрим, как он будет терпеть боль, которую намеревался причинить другим.

Затем, захватив правую руку человека чуть выше локтя, Акбар сунул его руку в огонь. Крики Санджива прорезали воздух, и он задергался, стараясь освободиться, но Акбар, стоя на месте, продолжал удерживать его руку в ярко горящем пламени. Крики Санджива, усиливаясь, теперь больше напоминали животный вопль. Даже молодая девушка не выдержала этого зрелища.

Внезапно Санджив упал в обморок, и, кроме потрескивания огня, больше ничто не нарушало тишину. Поддерживая обмякшее тело, Акбар вынул обезображенную огнем руку из костра и задрал ее вверх, подержав так немного, чтобы все успели увидеть, прежде чем он положил человека на землю. Затем падишах повернулся, чтобы обратиться к жителям селения. Те, в потрясении от только что увиденного, сбились в кучу, как отара овец, учуявшая волка.

– Я только что явил вам мою справедливость. И ожидаю, что моим законам будут повиноваться, а нарушивший их всегда будет сурово наказан. Вы все виноваты так же, как этот человек. – Он указал на Санджива, который начал приходить в себя и мучительно стонал. – Вы знали, что здесь готовилось, но не сделали ничего, чтобы этому помешать. Я не заставлю вас самих терпеть огонь, как сделал с ним, но даю вам десять минут, чтобы вывести ваш домашний скот и собрать имущество. Потом мои люди сожгут ваше селение дотла. Пока вы заново отстраиваете свои дома, у вас будет несколько недель, чтобы поразмыслить над тем, какие последствия влечет неповиновение падишаху.

Через несколько минут все селение запылало огнем. Шакунтала ехала по дороге, ведущей с холма, сидя на лошади позади одного из стражников; на голову ей набросили покрывало, чтобы сберечь ее целомудрие. Салим заметил, что она ни разу не оглянулась и не посмотрела назад на место, которое было ее домом.

Глядя на своего отца, юноша понял, что сегодня он гордится им, как никогда, и невероятно рад быть его сыном и называть себя моголом.

– Он был великолепен. Я никогда не видел, чтобы он вершил правосудие так уверенно и властно. Он был совсем не такой, каким бывает во дворце, где есть неизменные правила и порядок.

Начиная со спасения отцом молодой вдовы-индуски Салим был охвачен воспоминаниями об этом, особенно о том, как его отец не раздумывал, что сказать и что сделать. Вот это и есть настоящая сила.

– Он вмешивается в древние обычаи нашей земли, – холодно сказала Хирабай.

– Но он поддерживает права индуистов. Всего несколько дней назад я слышал, как некоторые уламы критикуют его веротерпимость. Один мулла сказал, что он слышал, что падишах собирался молиться в священном месте индусов в Аллахабаде, в месте слияния рек Джамны и Ганга. Другой жаловался, что падишах, кажется, готов поклоняться чему угодно – огню, воде, камням и деревьям… даже священным коровам он позволяет свободно бродить по своим городам и селениям, а навоз от них…

– Ваш отец поддерживает только то, что одобряет. Он не имеет никакого права мешать обряду сати. Это его не касается.

– Нет, касается. Он запретил его. А жители того селения бросили ему вызов.

– Они повиновались высшей власти – своей вере. Это не ослушание, а обязанность.

Слова Хирабай напомнили Салиму то, что Санджив говорил в оправдание своего поступка, и то, что иезуиты иногда говорили в оправдание деяний своей церкви, которая также казалась варварской. Он промолчал, в то время как Хирабай продолжала:

– Мой народ – и твой тоже – раджпуты, ведали обычай самосожжения сати испокон веков. Много раз, еще будучи девочкой, я была свидетелем тому, как женщины из знатных раджпутских родов отдавали свои драгоценности и другое мирское имущество и с радостью воссоединялись со своими мужьями на погребальных кострах, лелея головы мертвых мужей на коленях, окруженные языками пламени, – и они всегда улыбались, ни разу не вскрикнув.

– Но это неправильно… почему они должны преждевременно кончать с жизнью? Что в этом хорошего?

– Это доказывает их любовь, храбрость и преданность, а также делает честь их семьям. Как я тебе уже говорила, мы, раджпуты, – дети солнца и огня. Мы, возможно, больше других индуистов верим, что пламя способно очищать и облагораживать человека. В нашей истории так бывало много раз, и в последний раз это случилось, когда твой отец осаждал Читторгарх. Когда стало ясно, что наших мужчин ждет неминуемая гибель на поле битвы, раджпутские женщины оделись в самые прекрасные одежды и надели драгоценности, как в день свадьбы. Их лица преображались от славы, которая ждала их, когда они величественной процессией следовали за своей княгиней туда, где был разведен большой костер. Одна за другой они совершили священный обряд джаухар, радостно прыгнув в огонь, который сжег их тела дотла и освободил их дух, чтобы они смогли возродиться как фениксы.

Конечно, никто никогда не потребовал бы, чтобы мать сгорела на костре Акбара, так как мусульмане не сжигают своих мертвых, думал Салим, хотя глядя на такую ее гордость, которая граничила с одержимостью, он понимал, что выйди она замуж за раджпута, с радостью последовала бы за ним в огонь. Но все, о чем мог думать Салим, было испуганное лицо юной Шакунталы. Она была всего на два года старше его, и она выбрала жизнь, а не смерть, и все его нутро говорило ему, что она была права. То, как его мать почитала самоубийства, выглядело пугающе, и хотя Салим был горд тем, что наполовину раджпут, это была одна из тех вещей, которые он принять не мог. Много раз, когда юноша пытался разобраться, чью сторону принять – отца или матери, – его не покидали сомнения и неуверенность. Но не на этот раз.