Чтение онлайн

Таким образом, в начале нового века профессиональные юристы начали подчеркивать свои расхождения с приверженцами арбитража. Взращенные в рамках американского арбитражного движения и отошедшие от него, международные юристы в 1905 г. объединились в составе Американского общества международного права, действовавшего, по их словам, «исключительно в интересах международного права, в отличие от международного арбитража». При щедром финансировании все от того же Эндрю Карнеги они начали искать международную поддержку своей мечты об апофеозе права – создания международного суда, который сформирует кодекс прецедентного права. То же самое предложил и Рут на следующей Гаагской конференции в 1907 г. [105]

Они придерживались элитарных позиций, и хотя много рассуждали об общественном мнении, в действительности считали, что ему необходимо образование, утверждали, что власть следует передать в руки небольшой группы ученых экспертов-юристов. Их видение было консервативным, поскольку предполагало решать политические, общественные и экономические конфликты, предотвращая столкновения интересов и основываясь на принципах равенства перед законом. Самое главное, что их позиция была американской, – зачастую они напрямую основывались на модели Верховного суда, что не могло не вызвать интерес у поколения юристов/политиков, доминировавших в американских международных делах в эпоху, когда США стали великой державой. Рут был одним из ведущих участников Американского общества международного права, и не только он: в действительности между 1897 и 1920 гг. все госсекретари, за единственным исключением, являлись его членами. Ни в одной из других мировых держав такого не наблюдалось. За пределами США стремление передать власть над миром в руки кучки не избираемых юристов не нашло особенного одобрения. У легализма были сторонники во Франции, России и Британии, однако сердцем его оставалась Америка. Но даже там он встречал сильную оппозицию в Сенате, стоило только завести речь о любой мере или институте, которые могли бы ограничить американский суверенитет. Как только проект международных юристов начинал требовать полного американского участия, его сторонники натыкались на это препятствие; Сенат провалил или значительно ограничил многие из дипломатических инициатив, которые Рут, Брайан и другие выдвигали до войны, точно так же, как и идею с Лигой Наций после нее. Только после 1945 г., когда США пришли к глобальной гегемонии, стало возможным примирить американский универсализм с американской исключительностью. Однако к тому времени идея международного законодательства отступила в тень: мало кто верил, что в эпоху тотальных войн и ядерного оружия интернациональный арбитраж способен решать мировые проблемы.

Европейский Концерт не располагал собственной бюрократической системой, у него не было штаб-квартиры и секретариата. Его радикальные критики также не задумывались об устройстве постоянных институтов, поскольку доверяли приход ко всеобщему миру таким спонтанным силам, как человеческий здравый смысл или Божья воля, тенденциям капитализма или формированию общественного мнения. Рассуждая в подобных терминах, они больше преуспели в описаниях наступающей утопии, чем в устройстве органов, благодаря которым она могла бы претвориться в жизнь. Если бы история международного сотрудничества оказалась в руках Концерта и его первых оппонентов, у нас вряд ли были бы международные организации вообще. Чтобы понять, как они все-таки возникли, а затем стали неотъемлемой составляющей современной политической сферы, нам придется заглянуть еще дальше назад – в середину XIX в. с его властью науки и технологии и растущим влиянием научного взгляда на интернационально устроенный мир. Благодаря новым профессиям – в статистике, инженерии, географии, библиографии, общественном благосостоянии – появлялись люди, стремящиеся не порвать с государством, а взять его под контроль, заменить аристократию на профессиональную меритократию, сместить связанных тесными узами любителей и поставить на их место новые кадры из образованной и рациональной элиты. Для них фундаментальное единство мира являлось научным фактом. Чтобы улучшить жизнь человечества, следовало объединить христианское сострадание с образованием, стремлением к истине, коммуникацией и систематической организацией профессиональной жизни.

Тот факт, что общество – это органичное единство, организованное на основе законов природы, лежал в основе их представлений о правлении. Ведущий викторианский статистик, выступая на Международном конгрессе статистики в Лондоне в 1860 г., напомнил аудитории о «необходимости, стоящей ныне перед всеми правительствами, – понять как можно точнее и полнее композицию общественных сил, которые, как считалось до сих пор, они контролируют, хотя на самом деле, согласитесь, это люди контролируют правительства» [107] . Социальные науки были решающим новым инструментом, способным в том числе далее развивать международное сотрудничество, поскольку новый профессиональный класс в целом предполагал, что здравый смысл и наука должны продемонстрировать людям, сколько между ними общего, и помочь им отказаться от предрассудков. В частности, интернационализм предлагал возможность создания свободной от политики зоны, где представители науки могли бы встречаться, забыв о разобщенности наций и воспринимая мир и его население как целое, которым те действительно являются.

В Европе пионером в теории научной организации общества был неутомимый француз, граф де Сен-Симон (1760–1825), сражавшийся на стороне американцев и Джорджа Вашингтона против Британии, в двадцатилетнем возрасте предложивший построить канал в Панаме, горячо поддержавший Французскую революцию и одновременно предсказавший наступление промышленного века. Крайне самоуверенный – однажды он даже пытался посвататься к мадам де Сталь, описав себя как «самого необыкновенного человека в Европе», – Сен-Симон был мыслителем большого размаха, и именно в его работах впервые идея организации возвысилась до принципа международного правления.

В 1814 г. – в год возникновения Европейского Концерта – он предложил радикальную альтернативу: федерацию континента с единым монархом и единым парламентом, чтобы связать «все европейские народы в единую политическую организацию». Европейская федерация, конечно, не могла сложиться в ближайшие годы и с использованием привычных дипломатических процедур. Однако существовала надежда, что с институционализацией политических целей такую организацию станет можно создать [108] :

Собирайте конгресс за конгрессом, продолжайте множить договоры, конвенции, уложения, делайте все, что вы делали до сих пор, и вы все равно придете к войне… Во всех союзах народов следует иметь общие институты и организацию [109] .

В XX в. многие теоретики политики рассматривали Сен-Симона как первого, кто предсказал образование Лиги Наций, а впоследствии ООН. Это, конечно, преувеличение; его фундаментальное влияние заключалось скорее в популяризации самой идеи об организации, объединяющей разные народы. Одной из причин, по которой ему удалось это сделать, было то, что у Сен-Симона идея организации выглядела гораздо более живой и энергичной, чем представляется сейчас. Надо вернуться во времена до холодной войны, до того, как классики, в частности автор «Человека организации», превратили этот термин в синоним конформизма 1950-х. Для представителей общественных наук начала XIX в. эта концепция основывалась на изучении живых организмов – на биологии. Общества, по их убеждению, являлись такими же организмами, как растения, которые росли метаболически и системно, наращивая сложность и объем. Машины составляли часть этого живого мира и подчинялись тем же законам. Задолго до изобретения роботов с этическими когнитивными способностями они рассматривали даже автоматы как элемент природного мира. Целями Сен-Симона были мир и братская любовь, однако промышленность и механизация предоставляли средства для их достижения [110] .

После смерти Сен-Симона эти идеи стали пропагандировать его ученики. Главная их цель, исходя из собрания его работ, опубликованного в 1828 г., была радикально интернационалистской: «всемирная ассоциация, иными словами, ассоциация всех людей на всей поверхности земного шара и во всех сферах их взаимоотношений… всемирная ассоциация, которую следует понимать как сосредоточение всех усилий человечества в направлении мира». Сенсимонисты считали сплочение людей в «ассоциации» лучшим способом преодолеть былую враждебность; более того, они предполагали, что этот процесс должен происходить не только в рамках улиц, деревень или городов, но концентрическими кругами расшириться до охвата всей земли и всего человечества [111] . Таким образом вскоре должно было сформироваться «единство доктрины и действий» во «всем мире»:

До тех пор, пока день этого великого согласия… не станет главной целью всех деяний человеческого духа, весь предыдущий социальный прогресс может считаться подготовкой, стремлением организовать любые частичные и успешные попытки прийти к единству и к правлению порядка на всем земном шаре, территориальной собственности большой человеческой семьи [112] .

Эта удивительная смесь фантазий о космической гармонии, восхваления ручного труда и преклонения перед новыми капиталистическими технологиями легла в основу пропаганды еще одного весьма эксцентричного персонажа, ставшего предводителем учеников Сен-Симона в 1830-х гг., отца Анфантена. Этот самопровозглашенный «первосвященник» возвел сенсимонизм в новую религию: он выступал за свободную любовь, слияние Востока и Запада, а после короткого заключения во французской тюрьме, куда он попал за свои скандальные идеи о сексуальном равенстве, оказался во главе других сенсимонистов, придерживавшихся тех же представлений о «космическом браке», в Египте. В эпоху французского завоевания Алжира они пропагандировали объединение всех народов Средиземноморья и в целом глобальное примирение крупных регионов мира. Сенсимонисты мечтали превратить Париж в «новую Мекку», рисовали карты Европы, исчерченные железными дорогами, и располагали сетью сторонников, простиравшейся от Леванта до Южной Америки. Во Франции их поддерживали влиятельные банкиры, инженеры и ученые, которым удалось убедить революционно настроенного Луи Наполеона превратить 1850–1860-е гг. в эпоху реформ как в сфере правления, так и в сфере капитала. Мишель Шевалье, находившийся в заключении вместе с Анфантеном, остался в истории как французский сенатор, который уже в весьма пожилом возрасте сумел добиться важнейшего в том веке соглашения о свободной торговле с британцем Ричардом Кобденом в 1860 г. Еще одним сторонником сенсимонизма был инженер Фердинанд де Лессепс, занимавший высокие дипломатические посты, в том числе в Северной Африке, и руководивший впоследствии строительством Суэцкого канала – типичного сенсимонистского проекта, объединившего в себе инженерию и стремление к мировой гармонии [113] . Несмотря на все странности сенсимонизма, его основные идеи к концу века стали общепринятыми. К ним относилось, в частности, представление об инженере как о труженике во благо человечества, о техническом специалисте как о примирителе народов. Сюда же можно причислить псевдоэволюционное утверждение о принципах интернациональной организации, связывающей искры жизни в крошечные, исключительно биологические микроорганизмы, а далее в великую цепь бытия до ее расцвета в виде комплексных социальных интернациональных структур. Будучи ранней формой технократии, эта философия инженерного устройства мира гордилась своим рационализмом, опираясь в то же время на глубокую, почти мистическую веру в совершенство человека. Идею о том, что природа неизбежно развивается в сторону мировой гармонии, восприняли многие выдающиеся интернационалисты. Южноафриканский государственный деятель Ян Смэтс, сыгравший ключевую роль в основании Британского Содружества и Лиги Наций, был серьезным ботаником и философом: его доктрина «холизма» являлась важным эволюционным аргументом в пользу интернациональной ассоциации наподобие сенсимонистской. Вудро Вильсон также объяснял необходимость создания Лиги Наций тем, что она представляла кульминацию стремления природы к объединению. Фигуры, подобные Смэтсу и Вильсону, были политиками и администраторами, а не революционерами. Они верили в реформы, в научный и технический опыт, который должен был распространиться в обществе с возникновением нового лидирующего класса. Ничего нельзя добиться без необходимых институтов, а эти институты должны оказаться в правильных руках.

Элитаризм, явственно прослеживающийся в данном подходе, прекрасно отражали работы двоюродного брата Дарвина Фрэнсиса Гальтона. Путешествуя по Египту, он встречался с сенсимонистами и был впечатлен их энтузиазмом. Утратив веру в англиканскую церковь, он уже мечтал стать гражданином «государства, образованного по платоновской схеме». Для Гальтона не было таких социальных вопросов, которые нельзя было бы решить приложением научного метода; в своей знаменитой статье он пытался применить статистику даже к оценке «эффективности молитвы». Он основал собственную очень успешную общественную науку – евгенику, с помощью которой надеялся «создать своего рода научное духовенство во всем королевстве», чтобы пропагандировать здоровье и социальный прогресс.