Чтение онлайн

— Бестолочь. Пропадет ведь без меня. — Поправляю ножны и шлепаю по дороге с максимальной скоростью. Пока этот крепкий, но все-таки смертный малый не получил травм, несовместимых с жизнью даже здесь, в зазеркалье.

Турнир… это все видели: флаги, штандарты, щиты, шатры, кони, оруженосцы, воняющая пивом и мусорной жрачкой толпа, истоптанная копытами земля, трибуны со знатью, король и королева, одуревшие от скуки, на задах — лазарет для раненых, попы для усопших, коновал для легкораненых коней и горы покореженных лат. Знатно Дубинушка потрудился. Кузнецы и медикусы статую ему поставят. В два человеческих роста, на заработанные деньги.

К шатру Геркулеса мы с Трансакой прошли беспрепятственно. Слуги и фанаты расступались перед нами со стеклянным взглядом. Видно, подруга моя новая наворожила. Я-то готовилась с боем прорываться.

— Дубина! — гаркнула я первым делом. — Ты тут вечность провожжаться решил?

— Ты кто? — Надменно-брезгливое лицо, кубок в руке, окровавленный нагрудник валяется на полу. Хорош, балбес.

— Я КТО??? Это ТЫ кто?! Нет, не морщи носик, твое высочество, а отвечай!

— Мы — младший принц этого… — величавый жест рукой, обводящей палатку, землю и небо над и под ней. Властитель хренов!

— Вы не столько принц, сколько идиот, заложник и баран на следующем дворцовом пиру! Быстро отвечай: Кордейру помнишь?

— Кордейру? Кто такой Кордейру?

Покалечу сукина сына. Я даю Дубине пощечину. То есть не пощечину, а хук слева. Он валится, как подрубленный… дуб.

— Я. Тебя. Убью, — произносит он незнакомым голосом, полным истинно королевской ярости. — Стра-а-а…

— …жа, — договариваю я, садясь на него верхом и зажимая их высоческую пасть. — Щас. Уже бегут, уже спешат. Не дергайся. Все равно без помощи оруженосца не встанешь, черепах металлический. Будешь лежать, я сказала! Пока не вспомнишь… Кордейру.

И тут Трансака села рядом на корточки и завела одну из своих песенок. Жалобную такую. Из тех, что девушки за шитьем поют, на возвращение своего принца уже и не надеясь.

"Приходи, смерть, приходи, смерть.

Пусть меня кипарис осенит,

Отлетай, душа, отлетай скорей,

Я красавицей злою убит.

Пусть мой белый саван усыплет тис -

Вот просьба последнего дня,

Потому что мою смертную роль

Не сыграет никто за меня…"* (Вильям Шекспир. Двенадцатая ночь, или как пожелаете (пер. Д.Самойлов) — прим. авт.)

Может, там и было что-то другое, но мне послышалось именно это.

Геркулес сперва дергался, потом затих. Заслушался. И на лице его появилось обескураженное выражение, которое я видела, когда они с Корди ссорились: как же так, люди добрые? За что она так со мной? Неужели мир может быть так несправедлив?

— Ну что? — яростно просипела я в это изменившееся лицо. Уже почти знакомое, уже почти Дубинино.

— Слезь с меня, Др… Слушай, а как тебя зовут? — Геркулес вдруг оживился.

— А смеяться не будешь?

— Буду! — убежденно заявляет он и выжидающе глядит на меня.

— Хасса. Полностью — Хасинта.

— А что это значит?

— Это ничего не значит! Это имя! Меня так назвали родители!

— Тогда почему я должен смеяться? — недоумевает Дубина.

Действительно. Почему кто-то должен смеяться над моим именем? Над чем тут смеяться? Над тем, что у меня ЕСТЬ имя, а не только клички, одна другой злее?

Полог шатра откидывает рука в перчатке из дорогой — издалека видать, насколько дорогой — кожи. За рукой следует толстое лицо с вялым ртом и дряблыми щеками.

— Ваше высочество, поединок вот-вот начнется… — вошедший замирает, увидев небывалую картину принцева посрамления — их высочество лежит на полу, а верхом на нем сидит — и явно не с добрыми намерениями — какое-то жуткое существо. Женщину во мне, ориентируясь по здешней моде, не признать.

Царедворец в пафосных перчатках не знает: звать ли ему на помощь или тихонько улизнуть — вдруг совершающееся здесь совершается с соизволения его высочества? Или, господи упаси, с соизволения его величества? В первом случае принц предается противоестественному разврату, что есть его личное дело. Во втором — уничтожается путем естественного дворцового отбора, что есть личное дело короля. Дилемма! Сейчас у перчатконосца материнская плата сгорит. От перегрузки.

— Иди, дружок, иди, — машет рукой Геркулес. — Объяви там, что я больше сегодня не сражаюсь. Друга встретил, хочу с ним… побеседовать.

И в тот день мы больше не сражались.

Отсыревшая земля вокруг аэропорта Марко Поло превратилась в бурый ковер, вышитый тусклым серебром проток, потом завернулась в облачный полог — и исчезла. Берлин встречал нас бледно-розовым закатом, подцветившим колотый лед на реках и озерах. Земля под моими ногами отчего-то покачивалась, точно палуба вапоретто, точно корабль Морехода — то ли Венеция не хотела отпускать, то ли море Ид звало вернуться…

Не хочу встречаться с Мореходом. Дни, проведенные с Драконом, освободили меня от магии слов. А это дорогого стоит.

Всю жизнь я хожу под рукой бога слов. "В начал б слово и слово б къ Богу и Бог б слово"… В моем мире я ем слово, пью слово, словом укрываюсь на ночь и словом утираю заспанную физиономию поутру. Как только слова кончаются, кончается и комфортная, безопасная жизнь. Начинается бескормица, суета и маета. Среди нас, словесников, кто лучше владеет вербальной магией — тот и богач. Неудивительно, что мы поклоняемся слову. Верим в его всемогущество. Уповаем на его защиту.

Вот и я подзабыла, что на самом деле насыщает меня еда, согревает одеяло, утирает полотенце, а не сочетания гласных и согласных, расставленные в максимально завлекательном порядке по белому полю некогда чистого листа.

Людям полезно разувериться в силе слова. Если не раз и насовсем, то хоть иногда, на время. Чтобы вспомнить: знание, умение и благо не всегда отражено чередой букв и знаков препинания. Помогает от гуманитарного нарциссизма. И еще кое от чего. С чем мне и пришлось столкнуться по возвращении из Венеции в Берлин.

Я сижу в заснеженном дворике — совсем как Герка накануне моего отъезда. Как давно это было… Полмесяца в Венеции отделили мою прежнюю жизнь от нынешней широченной рекой без единого моста. И вот, моя семья изо всех сил ладит переправу. Пытается донести до меня известия из прежней жизни. Ужасное, как ей — семье — кажется, известие. А мне… мне отчего-то плевать.

Моя мать умирает. Моя. Мать. Умирает. Мать. Умирает. Моя. И что? Я едва не выронила (правильнее сказать, не вывалила) это "и что?" прямо в лицо сестрам. Удержало меня только знание простой, но жестокой истины: бедняжки не подозревают, что МОЯ мать давно умерла. Может, когда я была еще подростком, может, когда уже взрослой женщиной заболела и по поводу полученного диагноза услышала: "Главное, никому об этом не говори, не позорь меня!" Тоже мне, чистокровка, родившая сквиба* (В книгах Джоан Роулинг о Гарри Поттере — женщина из семьи чистокровных магов, родившая ребенка, лишенного магических способностей — прим. авт.), "Гарри Поттер и Дары психоанализа"… Неважно, когда это произошло. А также свершилось ли это мгновенно или на протяжении недель, месяцев, лет. Главное — свершилось. Я осиротела при живых родителях. И давно уже свыклась со своим сиротством.