Власть научного знания
Шрифт:
Нападки на МГЭИК
По мере возрастания роли МГЭИК получила развитие особая динамика, усложнившая простой, очевидный антагонизм в спорах вокруг озонового слоя. МГЭИК прикладывает немало усилий для того, чтобы доказать, что ее суждения и оценки основываются на максимально полной научной информации и исключают какую-либо партийность. Как заявляет бывший председатель МГЭИК Роберт Уотсон:
МГЭИК […] разработала надежную процедуру экспертной оценки и имела большое влияние на политический процесс, причем не только на правительственном уровне, но и во многих областях частного сектора. Так, например, многие транснациональные компании, такие как «Бритиш Петролеум», «Шелл», «Дюпон» и «Тойота», опираясь на заявления МГЭИК, указывали на то, что частный сектор должен всерьез воспринимать проблему изменения климата, и это как раз и есть тот способ воздействия, которое должны оказывать хорошие научные отчеты (Watson, 2005: 474).
МГЭИК, по выражению Роджера Пильке, стремится быть «честным маклером». Вопрос о том, насколько хорошо ей это удается, является предметом многочисленных дискуссий и будет рассмотрен ниже. Некоторые скептики утверждают, что наука под эгидой МГЭИК – это «мусор», в котором отражаются, скорее, махинации политиков, чем обоснованные научные данные. Другие авторы критикуют излишнюю сосредоточенность на моделях (Oreskes et al., 1994) и связанное с этим чрезмерное доверие к имеющемуся знанию (Pielke jr. 2007). Эти критики утверждают, что, несмотря на прогресс в климатологии, мы должны быть готовы к высокому уровню погрешности и ошибок, тогда как МГЭИК систематически занижает этот уровень и вместо этого «оркеструет» консенсус (Elzinga, 1995; Oppenheimer et al., 2007).
Как и в случае озоновой политики, здесь также широко распространено мнение, что наука играет роль судьи в дебатах о климате и тем самым задает направление политических решений [129] . Критика деятельности МГЭИК воспринимается как попытка сорвать политические планы по ограничению выбросов парниковых газов. Так, многие именитые ученые выступили с критикой датского экономиста и общественного деятеля Бьерна Ломборга, обвиняя его в «нечистоплотной науке». Эта критика имела явный подтекст, указывавший на то, что главной причиной нападок на Ломборга были его политические рекомендации, отличающиеся от мнения большинства (см. Lomborg, 2001; обсуждения в: Environmental Science & Policy, 2004 – специальный выпуск, посвященный Ломборгу, а также: Scientific American, 2002, Vol. 286, No. 1). Это прямое следствие взгляда на роль науки как на роль третейского судьи – Ломборг, впрочем, разделяет эту точку зрения со своими противниками. Наивысшей точки подобные взгляды достигают в представлении о том, что активная климатическая политика (в частности, сокращение выбросов углекислого газа) оправданна только тогда, когда существуют научные доказательства ее необходимости. Если научные данные допускают вероятность ошибки, регулирование при помощи политических мер может быть проблематичным.
129
МГЭИК, напротив, подчеркивает свою политическую нейтральность: в силу своей научной и международной ориентации МГЭИК воплощает в себе уникальную возможность обеспечивать точной и взвешенной научной информацией тех, кто принимает политические решения. Поддерживая отчеты МГЭИК, правительства тем самым признают авторитет их научного содержания. В этом смысле деятельность данной организации играет свою роль при утверждении политических мер, но она никогда не дает прямых указаний, оставаясь политически нейтральной (<http: www.ipcc.ch/organization/organization.htm>).
Не кто иной, как Эл Гор, резюмировал эту позицию следующим образом:
Абсолютно необходимо проведение новых исследований, лучших исследований, более целенаправленных исследований, если мы намереваемся закрыть существующие пробелы в различных областях знания и достичь более широкого и прочного политического консенсуса, который требуется для абсолютно новых, беспрецедентных мер по решению данной проблемы (цит. по: Sarewitz & Pielke jr., 2000: 58).
Позиция Эла Гора имеет два проблематичных и, возможно, даже дисфункциональных побочных эффекта. С одной стороны, в ней присутствует тенденция к маргинализации других точек зрения, отличающихся от научного мейнстрима МГЭИК или от других общепринятых взглядов. С другой стороны, она оставляет без внимания урок, который преподнесла нам озоновая политика, а именно вывод о том, что политические действия возможны и без научных доказательств. Если общественность и те, кто принимает политические решения, согласны с принципом «Всегда лучше перестраховаться», то можно действовать и без завышенных ожиданий к науке.
Задача остановить изменение климата на определенном уровне (повышение глобальной температуры максимум на 2°) имела политическую подоплеку, поскольку основывалась на сценариях, в которые изначально были включены четкие нормативные предпочтения (а кто захочет услышать в свой адрес упреки в том, что он сознательно движется в сторону «запретной зоны»?). То, что в центре внимания находятся именно парниковые газы, а среди них – именно СО2, является решением МГЭИК, причем отнюдь не политически нейтральным. Существует множество других антропогенных причин глобального потепления, которые совершенно не учитываются в результате этого предпочтения. Пильке и его коллеги критикуют МГЭИК за подобное политически обусловленное предвосхищение возможных вариантов действия (Pielke sr. et al., 2009: 413):
К сожалению, в докладе МГЭИК за 2007 год не уделено должного внимания другим антропогенным фактором, оказывающим воздействие на региональный и глобальный климат, и никак не учтено их влияние на прогнозируемость климатических явлений на региональном уровне. Кроме того, слишком большое значение придается средней глобальной температуре при учете ограниченного количества антропогенных влияний. Помимо этого, МГЭИК разрабатывает стратегию смягчения человеческого воздействия на климат на базе глобального модельного прогнозирования.
Наряду с парниковыми газами, Пильке и его соавторы упоминают о влиянии аэрозолей на формирование облаков и осадков, о влиянии содержащихся в воздухе аэрозолей, таких как сажа, о роли реактивных форм азота и о значении меняющегося землепользования. Все эти факторы имеют большое значение для практических действий, а некоторые из них, возможно, оказывают гораздо более непосредственное влияние, чем те внушительные сокращение выбросов СО2, к которым стремится официальная политика. Кроме того, регулируя эти факторы, человечество могло бы снизить уязвимость конкретных местностей и регионов перед лицом определенных климатических явлений, независимо от того, вызваны ли они экстремальными погодными условиями или антропогенным изменением климата.
Роль сценариев
Однако вернемся к нашему тонкому знатоку в вопросах знаний и мирового правительства – к Роберту Уотсону. Он участвовал как в дебатах об озоновом слое, так и в спорах об изменении климата, а с 1997-го по 2002-й год был председателем МГЭИК. В своей статье для журнала Королевского общества он пишет:
Чтобы влиять на поиск решений, мы должны понимать как причины изменения окружающей среды, так и процесс поиска политических решений. Хотя наука и необходима для компетентной государственной политики и поиска компетентных решений, одной науки здесь недостаточно. Мы должны не только выявить проблему, но и определить возможные в данной ситуации политические решения. Затем мы должны реализовать эти решения и оценить последствия. Далее, мы должны понимать, что на процессы поиска решений очень сильно влияют ценности, что они объединяют в себе политические и технократические элементы, что они происходят в абсолютно разных пространственных измерениях (начиная с одной деревни и заканчивая всей планетой) и что для того, чтобы вообще быть эффективными, они всегда должны быть прозрачными и открытыми для участия всех релевантных сторон (Watson, 2005: 473).
После этого очень обстоятельного и саморефлексивного описания роли знания и необходимости широкой социальной базы для поиска политических решений он снова сужает угол зрения и обращает все свое внимание на науку:
Есть неопровержимые доказательства того, что на главных лиц, принимающих решения в сфере частной экономики и политики, включая членов правительств, влияют надежные и обоснованные научные знания. Для получения надежных и обоснованных научных знаний необходимы внутри– и межнациональные, а также независимые исследовательские программы, которые – там, где это уместно – сочетают локальное знание с институциональным и обеспечивают возможность свободного и открытого обмена информацией. Эти знания должны быть переведены в формат, соответствующий процессу поиска решений.
Здесь речь идет об эффективной координации знания и его преобразовании – переформатировании – в политику. Разумеется, проблемы на этом не заканчиваются, а только начинаются. В нашей книге мы различаем «знание для практики» и «практическое знание». Это различение важно, поскольку изначально никогда нельзя исходить из того, что знание обладает прагматической релевантностью. Чтобы знание стало релевантным для практических действий, должен быть выполнен целый ряд условий. Согласно Мангейму (Mannheim, [1929] 1965: 143), для успешного применения знаний в конкретных действиях необходимо, чтобы в такого рода контекстах сочетались как возможности действия, так и понимание субъектами действия горизонта своих возможностей и своего потенциала. Только в этом случае знание может стать практическим знанием. Другими словами, во-первых, научного знания не всегда достаточно для выполнения этих условий, а, во-вторых, знание должно быть применимо к имеющимся в реальности и поддающимся воздействию рычагам. Когда Уотсон пишет о том, что «знания должны быть переведены в формат, соответствующий процессу поиска решений», он касается именно этого аспекта. По его мнению, сценарии играют особую роль в процессе поиска политических решений. Он утверждает, что знания – это один из важнейших инструментов, способствующих политическим изменениям. Сценарии – это «убедительное описание возможного будущего, отличающееся от предсказаний или проекций». Он подчеркивает их преимущества не только в сфере экологической политики, но и, например, в «проигрывании военных действий, проецировании цен на сельхозпродукцию или потребления энергии». Сценарии используют в своей деятельности и многие транснациональные компании, такие как «Ройал Дац Шелл» и «Морган Стенли». При этом, по словам Уотсона, «целью тех, кто принимает решения, является изучение возможных вариантов будущего развития, а также понимание факторов, вызывающих те или иные тенденции, с тем, чтобы с помощью принятых мер можно было достичь положительных и избежать отрицательных результатов» (Watson, 2005: 475) [130] .
130
В терминологии, принятой в МГЭИК, климатические прогнозы (climate predictions) отличают от климатических проекций (climate projections), а последние, в свою очередь, отличают от сценариев. Климатический прогноз (climate forecast) – это результат попытки оценить наиболее вероятные тенденции развития климата в будущем, например, в сезонном, годовом или долгосрочном временном масштабе. Климатические проекции «зависят от применяемого в данном случае сценария развития выбросов, концентрации или излучения». Сценарии же «основываются на гипотезах о будущих тенденциях социальноэкономического и технологического развития, которые могут реализоваться, но могут и остаться нереализованными, в связи с чем для сценариев характерен высокий уровень погрешности» .
Тем не менее, как показывает опыт, со сценариями нужно быть очень осторожным. Среди транснациональных компаний «Шелл» считается пионером в использовании сценариев в целях прогнозирования и подготовки к будущему. Специалисты компании заинтересовались проблемой изменения климата в начале 1980-х и 1990-х годах, и, по мнению руководства компании, именно «Шелл» является пионером и экспертом в использовании сценарного планирования (Shell, 2004) [131] . Уже в 1971 году «Шелл» открыто заговорила о проблеме когнитивных погрешностей в своих стратегиях, основанных на сценарном планировании. В публикациях компании в отношении роли и значения сценарного планирования говорится, что «единственное конкурентное преимущество, которым будет обладать фирма будущего, будет заключаться в умении ее менеджеров обучаться быстрее конкурентов» (Shell, 2006).
131
«Использование сценария дает возможность непрерывного измерения трендов и тенденций развития, которые могут оказаться важными в будущем» (Skjsrseth & Skodvin, 2001: 53). Райт утверждает, что сценарии привели к тому, что «Шелл» «учитывала реакцию на нефтяной кризис 1972-го года и падение цен в 1981 году еще до этих событий» (Wright, 2004: 6). А Грант заявляет, что «хотя все [крупные нефтяные] компании в известной мере применяли сценарный анализ, только у „Шелл“ он составлял основу и ядро ее стратегии планирования. Другие компании используют сценарии как стимул или противовес для своих прогнозов или для изучения особых ситуаций» (Grant, 2003: 17).
Стаббс (Stubbs, 2009) сделал подробный анализ сценариев «Шелл» конца 1980-х и начала 1990-х годов. Он показал, что сценарии имели весьма ограниченное влияние на стратегическое развитие «Шелл» и даже противоречили официальным заявлениям:
В сценариях 1992-го года речь идет о растущей потребности в конечных сырьевых ресурсах и в первую очередь в ископаемом топливе, а также о необходимости глобальных соглашений. В этом не было ничего принципиально нового, если учитывать, что в докладе Брундтланда эта тема затрагивалась еще в 1987 году и что правительства ряда стран уже обсуждали возможность международных соглашений в преддверии саммита ООН в Рио-де-Жанейро в 1992 году. Особенно обращает на себя внимание тот факт, что члены правления «Шелл» практически никак не высказывались по поводу необходимости мер против изменения климата или же вопроса о том, как сама компания должна управлять своим воздействием на окружающую среду. В сценариях 1995-го года экологические проблемы, не говоря уже об изменении климата, практически не затрагиваются. Это странно, учитывая тот факт, что на тот момент уже активно действовала МГЭИК и наблюдался существенный прогресс в переговорном процессе. Так что сценарии вряд ли оказывали существенное влияние на правление компании в вопросах изменения климата (Stubbs, 2009: 120).