Чтение онлайн

Ну уж на этот раз я своего добьюсь, думал Петря, не дам помереть, покуда по-моему не сделает. Адвокат на эти дела ученый!

Лошади рванули с места, Ана посмотрела вслед и пошла к себе в дом, заперлась на все запоры.

Темнело.

Сани быстро неслись по пустынной, запорошенной снегом, ухабистой, опасной дороге. Зловеще и угрожающе завывала вьюга. Жутко становилось на душе от этого воя. Но обратно уже не повернешь. А ну, как Марин пустится в погоню? Холодный пот прошиб Петрю, он нашарил топор, придвинул, чтобы под рукой был. Старика катало и подбрасывало в санях, как чурку.

— Ляг на живот, теплее будет, на вот ракии хлебни. До ночи в город доберемся, может, и того раньше…

— Повороти, сил моих нету! — взмолился отец. — Коченею… Как только тебя земля носит?..

И молча, без слез заплакал. Он не понимал, куда его везет Петря, старался высвободить из-под кожуха руки, поймать повод, повернуть коней обратно. Сено громко шуршало, скрипело. Где человек родился, там и помирать должен. На что ему доктора?

— Петря, останови! На што мне город?

— Доктора там больно хорошие!

Старик не услышал. Сердце едва-едва билось, отдаваясь в висках редкими, глухими ударами, нестерпимо болели отмороженные уши. Не было под рукой ни теплой шали — укутать шею, ни горячих кирпичей — отогреть ноги.

А Петря разогревался ракией. Он уже ничего не соображал, один лишь неистребимый страх преследовал его. Перед глазами неотступно стоял Марин. Только бы не догнал, только бы поспеть! Петря оглядывался, всматриваясь в дорогу, напряженно прислушивался. Да где там разберешь? Где услышишь? Только вьюга выла, свистела, швыряла в лицо снег, слепила глаза. Носилась она кругами, рыдая и хохоча, будто тут хотела похоронить, тут и отпеть. Прямо перед собой Петря увидел дышло — куст, что ли, или столб? Кони шарахнулись в сторону, и Петря, не совладав с ними, выронил поводья. Сани накренились, старик чуть не вывалился в снег. Петря быстро поймал поводья, дернул, выправил сани. Рук он не чувствовал, дул на них, чтобы отживели… Старик молчал. Не замерз бы. А ракия на что? Петря сунул старику бутыль.

— Пей! — кричал он. — Пей! Согрей нутро! Чего морду-то воротишь? Пей, согреешься, заснешь… А ежели по совести сказать, батя, ты уже свое отжил…

До города оставалось с час пути, не меньше. Целая вечность! А что потом?.. Потом-то?.. Потом батя оставит ему огороды, денег будет — пруд пруди. Что ему тогда Марин — тьфу!

Дорога все не кончалась, а куда бежала — неведомо. Один жеребец захромал, подковой засекся, ну и ладно, лишь бы не околел.

До слуха Петри внезапно донесся звон колокольчика, прозвенел и затерялся где-то позади, в метели; потом опять возник, стал нагонять, разрастаться, заполняя ночь пронзительным плачем.

Петря заледенел. Марин! Марин напал на след! От страха дернул поводья, да так, что лошади встали как вкопанные, сани тряхнуло и снова чуть не опрокинуло. Соскочившая шлея опутала лошадям ноги. Петря, охая, вылез, пошел выпутывать. Колокольчик теперь заливался плачем где-то впереди. Обогнал! Нет, опять подъезжает. Ближе, ближе… Петря нашарил рукою топор. И, потеряв равновесие, повалился прямо на старика.

— Воры! Волки! — заорал он с неподдельным ужасом, сам не понимая, что и зачем кричит. Смертный страх охватил душу.

Лошади понеслись как безумные. И будто затоптали копытами таинственный звон колокольчика…

Очнулся Петря уже в черте города, сам не ведая, как тут оказался. Увидел вдруг над санями, над стариком поднятый шлагбаум.

— Ну, теперича недалеко, сперва к приятелю завернем, потом уж и в больницу. А отлежишься — заберу тебя к себе.

Хриплым голосом старик пробормотал:

— Розы… накрыть… померзли…

Петря исступленно хлестал лошадей. Миновали улицу, другую, въехали на широкий, словно постоялый, двор. Петря выскочил из саней, поднял старика на руки. Глаза у старика огромные, широко-широко раскрыты, снег падает, а он и не щурится. И сам тяжелый, как мешок свинца…

— Батя… Слышь, батя… — прошептал Петря.

Но ответить было некому. Петря выпустил тело и зажал руками уши. У ворот стояли сани. И гремели, надрывались безумные колокольцы…

1959

Было это летом 1946 года, во время засухи. Маялся Шуштэру без курева, ох как маялся, шутка ли — четвертый день без табака; дернул со стены плющ сухой, раскрошил несколько листочков, набил трубку. Лицо у него припухло от сна, за полдень перевалило, а он проснулся недавно. Бессонница проклятая! — вздыхал он. Одну ночь не поспишь, почитай два дня потом не отоспишься. А в доме тихо, пусто — ни жены, ни ребятишек, ни тещи. Отобедали и разбежались кто куда, решил Шуштэру, ищи теперь ветра в поле.

Вышел он за ворота, встал посреди улицы — маленький щуплый мужичонка, холщовая длинная рубаха не заправлена. Чувствует он, во рту горит, пощипывает, будто он зеленого лука наелся. И вспомнил свой сон дивный: блестит мокрый от дождя зеленый огород, как бывало года два назад, до засухи, а во рту приятный, давно забытый вкус горьковатого салата. Из брюха, что ли, такие сны выходят да на язык просятся? Одна морока от них!

— Эй, Шуштэру, угости табачком! — окликнул его сельский дьячок, — Или дай разок затянуться.

На селе болтали, будто дьячок с голодухи в уме повредился. Сидит по целым дням на краю канавы, жует травинки, уставившись в пустынное небо, и приговаривает, будто молитву читает: «Спит господь в лавровой куще…»

— Не табак это, лист засохший, вонючий, только горло дерет, — поясняет Шуштэру, глядя мимо дьячка вдоль улицы.

Неподалеку от примарии какая-то баба вилами накладывает в тачку навоз, хату, что ли, надумала подновлять или что другое? За белыми мостками под акацией лежит собака, блох выискивает. Гарью пахнуло, потом паленым — в кузне подковывают коня…

Шуштэру не спеша обогнул сад, спустился в пойму, остановился у канавки, по которой обычно вода прямо к нему в огород бежала. Сухо. Глина на дне и та растрескалась. А ниже серой гусеницей извивалось голое речное русло, поблескивая на солнце желтым песком и гладкими камнями. Высокий берег, на котором раскинулось село, оплели черные мертвые корневища. На берегу качались бурые от зноя цветы. Под лиловым, будто окалина, чертополохом на рыхлой земляной кочке посвистывал сурок. И, будто из марева, в призрачном далеке под линялым, выжженным небом на вершине холма возник он — темный скачущий всадник.

Шуштэру большим пальцем ноги начертил на песке крест и усмехнулся. Когда-то, мальчишкой, верилось: нарисуешь крест — и под ним непременно родник забьет. Ох, простота святая! Бывало, чуть снег сойдет, отправлялись они всей гурьбой на луговину за подснежниками. Приглядишься— а вокруг словно парным молоком набрызгано, белые росинки на зеленых стеблях, и бросишься рвать все подряд.

— Сколько подснежников домой принесешь, столько клушка цыплят выведет, — таинственно шептала ему на ухо мать. И он верил.