Чтение онлайн

Он резко отдернул ладонь. Если бы он вытащил банку, если бы увидел дразнящую этикетку, то не смог бы совладать с собой и знал это. Терпеть! Как терпят другие. И главное — он пришел сюда не за этим…

«Махер» лег в руку стволом. Сегодня пальцы были непослушными, и пришлось повозиться, на ощупь подсоединяя к рукоятке потайной разъем. Машинально оглянувшись и обругав себя за это — кто мог его видеть! — Стефан двумя осторожными прикосновениями ввел оружие в режим подзарядки.

И вроде бы не случилось ничего — ни звука, ни движения, только едва заметно запахло озоном и полумрак в молельне стал гуще: электричество внезапно подсело по всему кораблю. Так бывало часто. Неискушенный человек видел в этом случайный сбой и ругал Фукуду, Людвига и всю альтернативную торфяную энергетику в придачу, но быстро остывал, потому что сбой прекращался сам собою и никогда не был продолжительным. Держать «махер» в режиме подзарядки больше десяти минут было просто опасно. Несомненно, корабельный мозг своими последними жизнеспособными остатками отметил бы недопустимый перегрев одного неприметного блочка, скрытого в неприметном месте совсем в другой части корабля, и, пожалуй, выдал бы диагностику ненужных, с его точки зрения, довесков и переделок, если бы Стефан не принял мер к тому, чтобы этого не произошло. Он воровал энергию почти каждый день, стараясь лишь не пересечься во времени с часами работы синтезатора. Иногда красть приходилось по ночам, опустошая заряженные за день аккумуляторы. Почти вся энергия пропадала впустую — Стефан не нашел техническую документацию на «махер» и понятия не имел о режиме подзарядки. Пока что индикатор на рукоятке высвечивал круглый наглый ноль — «махер» содержал в себе меньше одного заряда стандартной мощности. Ползаряда? Одну стотысячную? Иногда Стефан радовался, что не знает — сколько. Победная единица на индикаторе могла вспыхнуть уже сегодня. Завтра. Через десять лет. Индикатор мог врать от старости и износа. Может, он и вправду врет… С человеком можно делать все, что угодно, кроме одного: нельзя лишать его права надеяться…

Будь они прокляты, эти могилы!

Он был мал и глуп, а потому распорядился устроить кладбище в низине, в складке гранитной плиты, заполненной древними наносами, всего в сотне шагов к югу от лагеря. До скалы можно было копать — на полметра в глубину, иногда на метр. Будь он старше и опытней, он вытянул бы кладбище в нитку по краю болота — и что с того, что холмики расползались бы грязью? Мертвым все равно. Оглядываясь назад, Стефан видел, что сумел бы переломить настроение большинства в свою пользу. Вежливость мертвого состоит именно в том, чтобы не мешать жить живым.

Могилы обозначались кучками камней. На последних могилах их было меньше, чем на первых: в радиусе километра вокруг лагеря давно уже не осталось ни одного гранитного обломка, который нельзя было бы поднять и унести.

Он и не мыслил крошить гранит вручную. Каждая яма в скале требовала выстрела, а то и двух. Укрытый за переносным щитом, Стефан стрелял — и гранит, словно взорванный изнутри пиропатроном, заложенным в шпур, разлетался мелкой крошкой, осыпая щит шальными осколками. Восторг свершения гасил ужас потери, и с трудом дотащенное до могилы неподъемное взрослое тело споро опускалось в гранит. Кладбище съело почти весь боезапас. А сколько драгоценных зарядов было истрачено просто так, без всякого смысла?..

Он опомнился непоправимо поздно. Оставалось еще три заряда. Целый год он не вынимал оружие из кобуры, отвечал отказом на надоедливые просьбы малышей подстрелить то или иное местное чучело, приучил себя не реагировать пальбой на суматоху, всякий раз возникавшую при атаке лагеря стаей вонючих гарпий, метящих в людей ядовитым пометом (много позднее Диего обнаружил в нем комплексы, выделяющие на свету вещество, близкое к фосгену); иногда он даже оставлял кобуру в капитанской каюте на целый день — тогда это еще ничем не грозило. Но в тот день, когда пришел цалькат, «махер» при нем был.

Стефан не заметил, как зверь появился из леса, он лишь услышал глухой шум рухнувшего неподалеку дерева и в первый момент не связал его с опасностью. Деревья иногда падают сами собой. Кажется, был чей-то крик — короткий, потому что у кричавшего перехватило дух. Потом и Стефан увидел зверя. Доледниковая тварь, может быть, последняя из уцелевших, нанесла детям первый и единственный визит.

На вид зверь был страшен и потешен одновременно. Будь он только страшен, трагедии, скорее всего, не произошло бы — при неповоротливости зверя ничего не стоило укрыться в корабле, или донжоне, как его уже тогда полюбили называть. Вялая громадина ростом с дерево, низко несущая тупую бегемочью башку, слабо вязалась с обликом хищника.

Отступили — да. Но никто не побежал. И Стефан, боровшийся с искушением взять «махер» на изготовку, поборол искушение. А кто-то уже фыркал, прыскал в кулак: на боках твари густо торчали роговые пластины, длинные и радужные, как павлиньи перья, а пара плоских выростов на спине, также покрытых «перьями», до смешного напоминала щуплые цыплячьи крылышки. Пластины покачивались и гремели в такт дыханию чудища, и по громадному телу пробегали радужные волны. Зверь по-птичьи клюнул мордой, затем разинул пасть, будто зевнул, обнажив черный мокрый туннель и зубы, что росли даже на языке, и это тоже показалось забавным. Но не всем.

«Кецалькоатль!» — ахнул, падая на колени, Ансельмо. Сын воспитанника католической миссии, затерявшейся в сельве Гватемалы, истинно верил в Христа, сына Кецалькоатля, искупившего смертью грехи человеческие. И вот он увидел живого Кецалькоатля, явившегося с небес, чтобы спасти островок человечества еще раз…

Цалькат глотнул. Отчаянно брыкая ногами, Ансельмо исчез, тогда закричала Донна и Людвиг кинулся бежать, а Стефан поднял обеими руками тяжелый «махер» и дважды разрядил его в тянущуюся к нему тупую морду. Пластины на боках зверя встали дыбом. Обугленная голова отскочила прочь, а цалькат рванулся вперед многотонным тараном, только теперь показав свою истинную мощь. Лишенный головы, он вовсе не собирался умирать так просто, он сделал еще несколько шагов, обратив Стефана в бегство, потом споткнулся, неуклюже заваливаясь набок, и скала дрогнула под ногами, когда на нее рухнул самый тяжелый зверь на этой планете. Последний заряд ушел на то, чтобы рассечь брюхо цальката и достать тело несчастного Ансельмо — почему-то верилось, что он еще жив… Запомнилось, что могилу пришлось долбить вручную, самого же Ансельмо мало-помалу стали забывать и забыли. Осталось лишь название зверя, быстро упрощенное малышами — не каждый мог выговорить «кецалькоатль». А тушу цальката потом несколько дней рубили на части и топили в озере на корм водяному слону. Слон пасся в воде у самого берега, жирел, за три дня дважды подряд поделился, и в озере на время стало девять водяных слонов…

На десятой минуте Стефан выдернул разъем.

— Стоп, стоп! Вот и попался. Кто обещал, что во всем тексте не будет ни одного трупа?

— Это труп плюсквамперфектум. Он не считается. То же, кстати, касается Астхик, Паулы и Иветт. Они, увы, в действии не участвуют. Печально, конечно…

— Зато достоверно?

— Не могу принять твой тон.

— Чистоплюй… Нет, вы посмотрите на этого типа! Не сочинитель, а карга с косой, и все ради достоверности. Достоверность ему подавай!

— А что, разве ошибся?

— Не скажу.

— Значит, не очень-то и ошибся.

— Допустим, не очень… А вот ты мне объясни: отчего у тебя совсем нет пропавших без вести? За сорок-то лет? Чего проще: потопал этакий сорокапятилетний парнишка в лес по дрова, а там, конечно, местный серый волк, а? Поиски, организованные Стефаном, прочесывание леса, ауканье результатов, естественно, не дают… По-твоему, такое событие невероятно?

— Очень вероятно. Но я думаю, что этого не было.

— Это почему?

— Мне так кажется. Угадал?

— Ну угадал… Случайно, конечно. Или по моему тону?

— По тону.

— Усек. Тогда замолкаю.

— Давно пора.

В мире Джекоба тьма и свет сменялись бессистемно. Чаще была тьма. Свет появлялся неожиданно и всегда больно бил по глазам, заставляя тело бессмысленно шевелиться в неподатливом коконе, а рот — издавать звуки, удивлявшие его самого. Прошло много, очень много периодов света и тьмы — так много, что он не смог бы их сосчитать, если бы задался такой целью, — прежде чем он научился предсказывать наступление периода света и даже угадывать, как долго он продлится. Он редко ошибался.

Свет означал перемену кокона и нередко пищу. И всегда означал появление великанов. Чаще великан приходил один, иногда их являлось несколько. Джекоб знал, когда его будут кормить, а когда нет. Наступление периода света после длительной темноты всегда означало кормление. Добрая великанша подносила к его рту мягкий колпачок, из которого текла сладкая белая пища, и он охотно мял колпачок деснами, сосал, глотал, пил. Случалось, пище предшествовала смена кокона. Это вызывало неудовольствие, и он протестовал.