Чтение онлайн

Следует заметить, что это столкновение произошло в самый разгар переговоров между Австрией и Францией, право участия в которых требовала себе и Великобритания. Весь щекотливый вопрос о правах нейтральных и воюющих сторон был таким образом поднят в момент, наиболее неудобный для союзников и наиболее благоприятный для Бонапарта. Увенчанный победой на материке, Первый консул видел, что каждая из нейтральных коммерческих стран готова содействовать ему в борьбе с положениями, признаваемыми Англией существенно важными для ее безопасности. Ему предстояло поддержать это настроение и соединить разрозненные силы в одно мощное целое, перед которым «владычица морей» должна была бы поневоле отступить и смириться. Здесь как бы сам собою представлялся случай осуществить то, что впоследствии сделалось главной мечтой его жизни, а в конце концов повело и к его гибели – поднять весь материк против Британских островов, или, как он выражался, «покорить море сушей». Внешние условия, отчасти возникшие еще до появления его у власти и отчасти созданные его мудрой политикой в течение нескольких предшествовавших месяцев, особенно благоприятствовали в этот момент образованию подобной лиги: дело о датском конвое давало, хороший повод, а обессиление союзника Великобритании – Австрии – удобный случай. Бонапарт не придавал должного значения жизнеспособности и крепости государства, составлявшего средоточие обширной коммерческой системы, и при оценке морской силы он упускал из виду, что простая масса судов не имеет еще того значения, которое он умел сообщать массам людей. Он никогда не понимал вполне тех морских задач, с которыми время от времени ему приходилось иметь дело, но в этот критический период он выказал необычайное искусство, организовав против своего главного врага оппозицию, для которой «тело» доставила Пруссия, а «живую душу» вдохнул своей пылкостью император Павел.

Начиная с 1795 года Пруссия оградила себя тем же строгим нейтралитетом, который соблюдали и другие северогерманские государства. При этой системе все время, пока велась на море война, торговля большей части материка направлялась через эти государства – по большим германским рекам, Эмсу, Везеру и Эльбе и через города Гамбург и Бремен. Общая вместимость судов, приходивших в порты Северной Германии из одной лишь Великобритании, поднялась с 120 000 тонн, какою она была в 1792 году, до 389000 тонн в 1800 году, и львиная часть этого движения приходилась на долю Пруссии. Эти выгоды нейтральной территории желательно было еще дополнить полной свободой судоходства под нейтральным флагом. Хотя Великобритания и сильно стесняла его, но доля оборотов, совершавшихся через ее посредство, была настолько велика и море в такой полной мере находилось во власти ее флота, что благоразумие подсказывало соглашаться с ее притязаниями даже и в том случае, когда нельзя было признать их основательность. Так было особенно в то время, когда Россия при Екатерине II и в начале царствования ее сына скрыто или явно поддерживала Великобританию и когда Австрия, хотя и серьезно побитая в поле, все еще сохраняла всю свою силу. Более слабые морские страны, Швеция, Дания и Северо-Американские Соединенные Штаты, руководились подобными же мотивами. Хотя они и стонали от британских требований, но расширение их торговли перевешивало их потери, и покорность приносила меньше вреда, чем принесло бы вооруженное сопротивление. Сама Россия, хотя она и не была морской страной в строгом смысле слова, в крупных размерах производила предметы, транспортировавшиеся главным образом на английских судах и имевшие главный сбыт в Англию же. Таким образом материальные интересы России, и особенно ее влиятельного дворянства, требовали сохранения мира с Великобританией, но самодержавный монарх мог, по крайней мере временно, не считаться с этим фактом. При своем страстном, порывистом характере император Павел вполне мог в увлечении пренебречь всеми благоразумными соображениями и употребить колоссальную силу своей империи на поддержку других государств, которые он был в состоянии заставить действовать заодно с собой.

Таковы были те разнородные элементы, которые Бонапарту предстояло слить в одно мощное целое. С одной стороны, тут были сильные, хотя и не отличавшиеся дальновидностью, торговые интересы, представители которых для сохранения крупных выгод в настоящем были более склонны покориться требованиям Великобритании, чем оказать им отпор. Интересы эти представлялись развившимся в нейтральных прибалтийских государствах транспортным делом, расширившими свои обороты торговлей Пруссией и Северной Германии, которые в силу своей нейтральности в морской войне сделались главным путем для сообщения материка с внешним миром, и производством России, доставлявшим доход ее крупным землевладельцам и пользовавшимся для доставки своих продуктов на рынок исключительно морем. Взаимно связанные тесными отношениями, порождаемыми между государствами торговлей, и своею зависимостью от капитала и коммерческой системы Великобритании, эти интересы обеспечивали народное благосостояние и не могли быть легкомысленно упускаемы из виду никаким правителем. С другой стороны стояло достоинство нейтральных флагов и их непреходящие интересы – неизменно противные интересам воюющих – амбиции Пруссии и ее ревность по отношению к Австрии, и наконец рыцарственный, наполовину ненормальный Павел, со всей горечью задетого личного чувства желавший теперь выместить обиды на своих недавних союзниках.

Бонапарт уже раньше пустил в ход свои маневры как против царя, так и против нейтральных держав. Внимательно следя за политическим горизонтом с самого своего вступления во власть, он не упускал из виду ни одного случая усилить затруднения Великобритании. Его безошибочный инстинкт стратега уже давно признал в ней ключ к военному положению, долженствовавшему, согласно с его целью, выдвинуть Францию на первое место не только на материке Европы, но и во всем свете. Каким бы ни был Бонапарт мудрым государственным человеком и как бы ясно ни сознавал силу нравственных и политических мотивов, все же его идеалом было в сущности насильственное господство, опиравшееся на более могущественные армии и флоты. Сообразно с этим в каждой политической проблеме он видел как бы военную кампанию, в которой предстояло передвигать и соединять силы, с тем чтобы сосредоточить их против важнейших пунктов неприятельской позиции. Великобритания была в полном смысле слова морской державой – и в коммерческом, и в военном отношениях. Против нее Бонапарт имел в виду воздвигнуть такой союз, который уничтожил бы и ее торговлю, и ее военный флот. Что соединенные Франция и Испания были не в силах нанести вред ни тому ни другому, было ясно доказано неоднократными их поражениями и неудачей, направленной против торговли Англии крейсерской деятельности, неустанно поддерживавшейся в течение семи лет войны. Торговая деятельность Великобритании не только не ослабела и не пришла в упадок, но, напротив, еще велась повсюду с удвоенной энергией, и английский флаг гордо развевался на всех морях". Существовал один уголок, в котором до сих пор ее никто еще не тревожил, кроме разве голландского флота, враждебная деятельность которого была, впрочем, сейчас же и прекращена. В Балтийском и Северном морях находилось наиболее уязвимое место британской торговли, за исключением только самих Британских островов и омывающих их вод. Там в значительной степени сосредоточивалось ее судоходство, там же находился рынок для сбыта колониальных продуктов, переполнявших ее склады. Там же, наконец, под защитой своего закрытого, труднодоступного моря были сгруппированы три флота, укомплектованные бравыми, закаленными в бурных плаваниях моряками. Они в совокупности были в состоянии преодолеть силу, которой уже и без того приходилось напрягаться для поддержания своего господства в Средиземном море, для блокады неприятельских военных портов и для охраны торговых судов, толпившихся на всех главных океанских путях.

Закрыть север Европы для английской торговли и противопоставить балтийские флоты британскому сделалось с тех пор «idee fix» Бонапарта. Чтобы задобрить Данию, он освободил несколько датских судов, задержанных Директорией за то, что они подчинились осмотру английских крейсеров. Так как сразу не было заметно, насколько сильно император Павел охладел уже к своим бывшим союзникам, то Бонапарт стал сперва ухаживать за главным из северогерманских нейтральных государств – Пруссией, во власти которой было прекратить английскую торговлю не только через собственно прусскую территорию, но и через Гамбург. Пруссия стремилась занять первенствующее положение в Европе. Те пять лет, которые Австрия, Франция и Великобритания потратили на разорительную войну, она употребила на то, чтобы упрочить свою силу и расширить свои средства. Она была теперь не прочь принять на себя роль посредницы и ждала того времени, когда обессилевшие воюющие государства, склонившись перед ее восстановленной мощью, подпадут под ее влияние и уступят ее требованиям, устрашенные простой демонстрацией прусской силы. Предложения и льстивые фразы Первого консула были благосклонно приняты, но путь, намеченный для себя Пруссией, должен был вести к выгодам без всякого риска: она желала получить много, но не хотела рисковать ничем. Это выжидание удобного случая представлялось опасной игрой с таким человеком, который в течение последовавших двенадцати лет держал в своих руках судьбы Европы. Отсюда возникла та неопределенная, эгоистичная и робкая политика, колебавшаяся при каждом дуновении опасности или надежды на выгоду и позорившая национальное имя, которой был положен конец под Йеной, а также и те унижения, которые пришлось вытерпеть стране в промежуток времени между этим поражением и свержением Наполеона. Подобный дух легко склоняется на сторону сильного союза и уступает ловко направленному внешнему импульсу.

Доставить такой импульс и сделалось затем заботой Бонапарта. «Мы ничего не добьемся с Пруссией», – писал он к Талейрану 1 июня 1800 года, на пути к Маренго. Далее он прибавлял: «Если весть из Египта (по-видимому, о победе Клебера над турками) подтвердится, то важно будет иметь кого-нибудь в России. Оттоманская империя не может просуществовать долго, и если Павел обратит свои взоры в эту сторону, то наши интересы сделаются одинаковыми». Бонапарту ничего не стоило примирить этот взгляд с уверением, сделанным месяцем позже Турции, относительно того, что «не представляется основания тревожиться об Египте, который немедленно же будет возвращен, как только Порта восстановит свои прежние отношения с Францией». 4 июня он обращается к императору Павлу с общими лестными предложениями, сопровождаемыми знаками особого внимания. Император был вполне подготовлен к тому, чтобы очароваться комплиментами человека, к военной славе которого он был уже проникнут глубоким энтузиазмом. 4 июля предложения Бонапарта принимают уже определенную форму – сдать русским войскам Мальту, близкую потерю которой для французов он считал неизбежной. Предложение это было рассчитано не только на то, чтобы очаровать царя, который с удовольствием представлял себя главой и защитником древнего рыцарского ордена, но также и на то, чтобы посеять семя раздора между ним и Великобританией в случае, если бы последняя отказалась уступить свою добычу другу, покинувшему ее в минуту опасности. Письмо, набросанное Первым консулом, было составлено в выражениях, долженствовавших пробудить тщеславие его получателя. «Первый консул, желая дать доказательство питаемого им к Русскому Императору уважения и выделить его из числа других врагов республики, сражающихся ради низкой любви к наживе, предполагает в случае, если гарнизон Мальты будет вынужден голодом эвакуировать остров, передать его в руки царя, как гроссмейстера ордена. Хотя Первый консул уверен в том, что Мальта обеспечена продовольствием на несколько месяцев, [97] он признает желательным, чтобы Его Величество уведомил его относительно тех условий, которые ему будет угодно поставить, и мер, которые он имеет в виду принять, чтобы, в случае надобности, войска его могли занять местность». Вслед за тем последовало вскоре освобождение от семи до восьми тысяч русских солдат, содержавшихся в плену во Франции, которых Бонапарт заново обмундировал и отпустил в Россию вместе с их знаменами и офицерами, сказав при этом, что, если император сочтет нужным, то он «может потребовать у англичан освобождения такого же числа пленных французов. Если же это не будет признано удобным, то Первый консул надеется, что Император примет освобождение своих солдат за знак особого уважения с его стороны к храбрым русским войскам».

Непосредственно вслед за этим произошло в Канале столкновение между английскими и датскими крейсерами, и для поддержания посла в возникших по этому случаю переговорах британский флот вошел в Балтийское море. Император Павел воспользовался этим предлогом для того, чтобы наложить арест на английскую собственность в России, в виде гарантии за будущие действия Великобритании. За этим приказом, отданным 29 августа 1800 года, последовал 10 сентября другой, с извещением, что «различные политические обстоятельства заставляют Императора признать возможным разрыв дружественных отношений с Англией» и с распоряжением о сосредоточении русских войск. Набежавшее было облако исчезло на время, и секвестрация была 22 сентября снята, но падение Мальты, сдавшейся 5-го числа того же месяца, привело дело к решительному исходу. Царь охотно принял ловкие предложения Бонапарта и назначил уже генерала, который должен был ехать в Париж, вступить там в командование освобожденными пленниками и затем отправиться с ними на Мальту. О капитуляции острова Павел узнал в начале ноября, но уже раньше этого он категорически объявил публично о своем намерении восстановить против морских притязаний Англии Вооруженный нейтралитет 1780 года. Так как можно было сильно сомневаться в том, что Англия после таких мер против нее передаст остров, то отдано было приказание о вторичном наложении секвестра на английскую собственность. В силу этого приказа были задержаны триста судов, причем команды их были отправлены внутрь страны и опечатаны все склады, в которых находилась английская собственность. По заявлению царя, наложенное эмбарго могло быть снято не раньше как по признании тех прав, которые он имел на остров Мальту, как гроссмейстер ордена. Секвестрованное имущество должно было поступить в распоряжение особой императорской комиссии и быть обращено на уплату частных долгов англичан русским подданным.

Дела приняли теперь такой оборот, что и Пруссия решилась, наконец, начать действовать. Между Великобританией и Россией образовалась широкая брешь, тогда как отношения царя и Первого консула сделались настолько дружественными, что соглашение между ними казалось обеспеченным. Перемирие, заключенное между Австрией и Францией, все еще продолжалось, так как до сих пор не было еще окончательно решено, должна ли Франция вести совместные переговоры с императором и Великобританией. Однако Бонапарт умел торговаться скупо и упорно. Он не соглашался ни вступить в совместные переговоры, ни отсрочить возобновление военных действий дольше 11 сентября иначе как на условии заключения на море столь же выгодного для Франции перемирия, сколь выгодным было, по его мнению, для Австрии перемирие, заключенное на суше. Он предлагал предоставить коммерческим судам полную свободу плавания, снять блокаду с Бреста, Кадиса, Тулона и Флиссингена и дозволить французским или нейтральным судам беспрепятственную доставку провизии на Мальту и в Александрию. В результате этого французским адмиралтействам открылась бы возможность получить морские припасы, в которых там чувствовалась крайняя необходимость, а Мальте и Египту – запастись в больших количествах предметами потребления, и таким образом быть в состоянии продержаться неопределенно долгое время. Однако Великобритания соглашалась только применить к Египту и Мальте буквально те же условия перемирия, которые были назначены для трех австрийских крепостей, осажденных французскими войсками. Крепостям этим было предоставлено получать каждые две недели необходимые припасы в количестве, соответствовавшем их потреблению, и английское министерство предлагало допустить то же и по отношению Мальты и Египта. Оно соглашалось также и на свободу судоходства, за исключением только права перевозки военных и морских припасов. Бонапарт отказался принять эти условия. Выгода, извлекаемая Австрией из перемирия, утверждал он, заключалась не только в удержании за собой крепостей, но и в том употреблении, которое она делала из полученной отсрочки. Между этими двумя крайними взглядами нельзя было найти никакого среднего пути. В самом деле, как ни были велики результаты победы под Маренго и отличавшегося большей методичностью наступления Моро в Германии, но все же материальное преимущество Великобритании над Францией далеко превосходило то, которое Франция имела над Австрией. Французы приобрели большие выгоды, но они не имели власти над коммуникационными линиями. Великобритания же отрезала не только Египет и Мальту, но и саму Францию от всякого плодотворного сношения с внешним миром. Переговоры о перемирии на море были прерваны 9 октября. Между тем Бонапарт, отказавшись дожидаться их исхода, уведомил о возобновлении враждебных действий между 5-м и 10-м числами сентября.

Австрия, не будучи еще готова, была рада купить дальнейшую отсрочку ценой сдачи неприятелю осажденных им крепостей – Ульма, Ингольштадта и Филиппсбурга. Была поэтому заключена соответствующая конвенция, и возобновление войны было отсрочено еще на сорок пять суток, считая с 21 сентября.

В этих обстоятельствах Пруссия усмотрела один из тех удобных случаев, которые в ловких руках Бонапарта столь часто вводили ее в ошибку. Ее присоединение к направленному против Великобритании концерну прибалтийских держав должно было ускорить падение ее германской соперницы и обеспечить ей поддержку Первого консула в приближавшемся возмещении территориальных потерь, понесенных германскими государствами. Если бы Пруссия не присоединилась, к Северной лиге, то борьба сосредоточивалась бы преимущественно на море, и ее исход, при дисциплине и храбрости британских моряков, едва ли бы мог подлежать сомнению. Одна только Пруссия, в силу своего географического положения, могла нанести английской торговле прямой и тяжелый удар закрытием привычных для нее путей сообщения с континентом. Ущерб, грозивший от этого Англии, настолько сильно превышал тот вред, который при случае мог быть причинен ей самой, что было менее рискованным вступить на этот путь, чем вооружить против себя царя и французское правительство. Дальнейшим мотивом служила политическая зависимость Ганновера от Великобритании, подававшая Пруссии столь часто показывавшуюся ей в перспективе Бонапартом надежду прочно присоединить к себе это германское владение английского короля. Вскоре представился ей случай проявить свои симпатии. В конце октября британский крейсер захватил прусское коммерческое судно, пытавшееся войти в Тексель с грузом морских припасов. Свежая погода принудила его отвести свой приз в Куксхафен – порт, расположенный при устье Эльбы и принадлежащий Гамбургу, через который направлялась значительная часть английской торговли с континентом. Пруссия потребовала у гамбургского сената освобождения захваченного судна и, получив отказ, сделала распоряжение о занятии порта двухтысячным отрядом своих войск. Тогда сенат выкупил приз и передал его Пруссии. Со стороны британского правительства также последовало распоряжение о возврате судна, что было чисто политической мерой, за которую министерство и подверглось порицанию со стороны Фокса. Как он правильно заметил, это было принципиальной уступкой, вызванной тем фактом, что Пруссия, обладавшая возможностью нанести Великобритании большой ущерб, была недоступна для английского флота.

Можно оспаривать, было ли благоразумным поступаться принципом ради того, чтобы удержать от вступления в грозный северный союз нового сильного участника, но во всяком случае попытку эту постигла обычная судьба уступок, объясняемых слабостью. На представления британского посла был получен ответ, что оккупация, раз она предписана, должна состояться и что «нейтралитет Куксхафена, гарантированный таким образом королем, будет более безопасен от какого-либо нарушения». Аргументация эта ясно указывала на то положение, которое готовилась занять Пруссия. Ее влияние определило и образ действий Дании, которая, как утверждают, была против того, чтобы совершить шаг, угрожавший пресечением ее торговли и суливший ей вероятную участь сделаться первой жертвой мести Великобритании. 16 декабря Россией и Швецией был подписан в С.-Петербурге договор, возобновлявший Вооруженный нейтралитет 1780 года и привлекший к себе вскоре и Данию с Пруссией. Его главные статьи заключались в том, что нейтральные суда могли беспрепятственно принять на себя транспортное дело в прибрежных и колониальных торговых операциях воюющих государств, что неприятельский груз, шедший под нейтральным флагом, не подлежал захвату, и что для признания блокады необходимо, чтобы они опирались на расположенные перед портом отряды судов в составе, делающем рискованной всякую попытку входа. Военная контрабанда была определена таким образом, что морские припасы не вошли в объем этого понятия. Затем было подтверждено положение, что коммерческие суда, следующие под конвоем военных, не подлежат действию права воюющих производить осмотры. Каждым из этих положений оспаривалось одно из тех притязаний, от которых, по мнению Великобритании, зависела ее морская сила, а следовательно и ее место среди держав. Договорившиеся государства обязались, в случае надобности, отстаивать свои положения силой.

Таким образом успешно создался этот союз северных держав против Великобритании – первый и самый добровольный из всех союзов, устроенных Бонапартом. По странному совпадению, напоминающему собой своевременность отправления Нельсона из Англии в 1798 году с целью задержать еще не определившуюся тогда французскую экспедицию против Египта, этот же самый Нельсон, предназначенный судьбой к тому, чтобы сразить эту коалицию, медленно ехал во время ее образования из наиболее тесно связанного с его именем и славой как до, так и после этого, Средиземного моря в Северное. Его как бы опять влекла какая-то таинственная сила, чтобы он был под рукой для оказания отечеству неведомых еще пока услуг, которые он только один и мог сделать. 11 июля, т. е. неделю спустя после того, как Бонапарт в первый раз обратился к царю с предложением Мальты, Нельсон выехал из Ливорно в Триест и Вену. Он проследовал через Гамбург в то самое время, когда там обсуждалось дело о прусском призе, и 6 ноября сошел на берег в Англии. Находя, что его здоровье вполне восстановилось сухопутной поездкой, он просил о немедленном назначении на службу и получил в командование отряд во флоте Канала, состоявшем под начальством лорда Сент-Винсента. Он присоединился к эскадре лишь 17 января 1801 года и поднял свой флаг на трехдечном корабле «Сан-Жозеф», захваченном им в сражении у мыса Сент-Винсент. Между Адмиралтейством и им было уже между тем решено, что в случае посылки флота в Балтийское море он будет назначен вторым флагманом к сэру Гайд Паркеру. Как раз в то время, когда он, накануне подъема своего флага на «Сан-Жозефе» представлялся Сент-Винсенту, было получено письмо от Паркера с извещением о состоявшемся новом назначении.