Чтение онлайн

Такое положение дел представляло весьма благоприятный случай для нейтральных морских держав, которым они и не преминули тотчас же воспользоваться. Так, в это время быстро разрослась транспортная деятельность Соединенных Штатов. Однако морское могущество Великобритании было в течение этого периода настолько подавляющим и ее решимость настолько твердой, что ей удалось наложить строгие ограничения как на нейтральные страны, так и на врагов во всех делах, признаваемых ею за первостепенные. Швеция и Дания настойчиво противились ее требованию о запрещении ввоза во Францию жизненных и морских припасов, но не смогли, как в 1780 году, заручиться могущественной поддержкой России. Подобным же образом бессилие вынудило на уступки и Соединенные Штаты, которые, однако же, сделали это не без протеста. Оставшись в принципе при своем взгляде, они признали на практике морские припасы контрабандой, а относительно съестных припасов остановились на компромиссе, который охранял права их граждан, не нанося в то же время существенного вреда Франции. Сохранявшее свою силу положение международного права о том, что неприятельская собственность на нейтральных судах могла служить призом, не вызывало никаких серьезных попыток отмены. Однако же, так как захват требовал отвода судна в один из портов захватчика, который притом рисковал быть там задержанным до решения судом вопроса о заподозренных товарах, то операция эта редко применялась на практике. Английскими судами признавалось также, что произведения вражеских колоний составляли законный приз в случае нахождении их на нейтральных кораблях. По их аргументации, если участие в торговле этих колоний было запрещено их метрополиями иностранцам в мирное время, то допущение его во время войны составляло лишь простую уловку для того, чтобы лишить другую воюющую сторону ее признанного права на захват – положение, бесплодно оспаривавшееся американскими писателями. Все эти причины действовали во вред как неприятельской, так и нейтральной торговле и вместе с тем в той же мере благоприятствовали торговле англичан. Указание на эти причины сделано здесь лишь для того, чтобы показать естественное влияние, производимое столь могущественной силой, какой была в то время морская сила Великобритании. Полученные результаты зависели туг не от уменья, с каким употреблялась или распределялась эта сила, но от простого перевеса наличной мощи.

Уничтожив судоходство своих врагов и не признав за нейтральными странами права снабжать их многими предметами первой необходимости, Великобритания поставила враждебные страны в состояние изоляции и создала в них спрос на запрещенные товары. Вследствие этого цены на последние поднялись, и доставка их сделалась весьма выгодным делом. Когда торговые сношения встречают на своем пути подобную преграду, то они ищут новой тропы со всем упорством, присущим естественной силе. Предложение всегда проложит себе дорогу туда, где есть спрос, какие бы ни были поставлены ему препятствия со стороны человека. Изобретательность торговца, ищущего наживы, найдет возможность проникнуть даже за тесные линии, охватывающие осажденный город; когда же блокада распространяется на длинную пограничную черту, то бесполезно надеяться на полную изоляцию. Торговля старается в таких случаях найти какой-либо центр поблизости той линии, которую имеется в виду переступить, и в этот центр собирает товары, подлежащие затем передаче за неприятельскую границу и распределению среди населения воюющей страны. За такой центр выбирается обыкновенно какой-нибудь нейтральный морской порт, торговля с которым пользуется свободой и отправление куда судов не может вызвать их захвата или задержания другой воюющей стороной. Таким образом, во время Американской революции нейтральный голландский остров Св. Евстафия сделался сборным и складочным пунктом для торговцев, намеревавшихся ввести свои товары – и в том числе даже предметы, составлявшие военную контрабанду – на принадлежавшие той или другой из враждовавших сторон Вест-Индские острова. Рассказывают, что по захвате острова в 1781 году, когда началась война с Голландией, британцами на нем найдены были большие количества товаров, хотя и принадлежавших английским купцам, но предназначавшихся для французских покупателей. Подобным же образом во время Американской междоусобной войны (1861–1865 годов) город Нассау, на принадлежавших Англии Багамских островах, служил центром, где собирались всякого рода запасы, предназначавшиеся для прорыва блокады Южного побережья.

Точно так же во время войн Французской революции до тех пор, пока Голландия оставалась союзницей Великобритании, последняя служила центром, из которого в изобилии снабжались заграничными товарами Франция и вообще европейский материк. После того как Соединенные Провинции были заняты французскими войсками и вслед за революцией в своем правлении стали следовать французской политике, торговля, вытесненная с их берегов, подвергшихся теперь блокаде, стала искать себе другого депо дальше к востоку. Она нашла его в Бремене, Гамбурге и еще некоторых германских портах, из которых, однако же, несравненно большим предпочтением и сопряженными с этим выгодами пользовался Гамбург. Через него направлялись в Германию, а также, несмотря на запретительные меры французского правительства, и во Францию, кофе и сахар Вест-Индии, мануфактурные товары Великобритании, пищевые продукты из Америки, предметы роскоши с Востока. Указанием на эту перемену торгового пути служит тот факт, что привоз в Германию из одной лишь Великобритании составлял в 1792 году 2 000 000 фунтов стерлингов, в 1796 году, т. е. год спустя после того как Голландия сделалась союзницей Франции, поднялся уже до 8 000 000 фунтов стерлингов, несмотря на то, что покупательная способность Германии еще даже уменьшилась за этот период. В то же самое время общая вместимость судов, ежегодно отправлявшихся из Великобритании в Германию, увеличилась с 120 000 тонн до 266 000 тонн. Подобные же результаты, но только в гораздо меньшем масштабе, обнаружились ив Гибралтаре, когда Испания вздумала было преградить английским товарам доступ в свои порты; то же опять было и на Мальте, когда она, как британское владение, служила для английских купцов далеко выдавшимся вперед в Средиземном море опорным пунктом. Подобного же рода были и те выгоды, которые представляли острова Цейлон и Тринидад по отношению к материковым частям Индии и Южной Америки. Благодаря этим выгодам они получили особенное стратегическое и коммерческое значение, вследствие чего Англия и согласилась принять их в виде вознаграждения по Амьенскому мирному договору.

В подобных случаях не только временный коммерческий центр получает свою маклерскую долю, но еще и все классы его обывателей пожинают выгоды, обусловленные усилением спроса на труд и приливом капитала и населения. Совершенно аналогичную с этим роль играла, в силу своего географического положения и неоспариваемого господства на море, и Великобритания во время Французской революции. Ее морское могущество и коммерческий дух постепенно, но в то же время быстро взращенные прежними поколениями, дали ей возможность сразу же сделаться торговым депо, где собирались продукты всех стран и морей, открытых в то время для торговли, и откуда они затем доставлялись на судах на обуреваемый внутренними смутами и разрываемый войной европейский материк. Окруженная своим водяным оплотом, рассекаемым по всем направлениям судами ее могущественного флота, Англия спокойно могла выполнять свое дело огромной европейской мануфактуры. Таким образом, она могла дать огромное развитие своей промышленности, которая сделалась более чем когда-либо необходимой для благосостояния мира, после того как промыслы Голландии и Франции либо пришли в упадок из-за недостатка в сыром материале, либо были отрезаны от остального мира вследствие бессилия этих государств на море. Великобритания препятствовала непосредственной доставке тропических продуктов на континент, между тем как вторичный вывоз их из ее собственных портов, а равно и вывоз из них английских изделий, сделались двумя главными источниками ее выдающегося благосостояния. Благоприятная реакция, произведенная сосредоточением в ее пределах такой значительной части коммерческого механизма всего цивилизованного мира, сказалась весьма наглядно. По всем направлениям закипала самая разнообразная и оживленная деятельность, обусловившая увеличение спроса на труд и ускорившая обращение капитала. Нельзя, конечно, утверждать, что война увеличивает благосостояние народов, но тем не менее следует допустить, что положение дел, подобное вышеописанному, составляет хорошее возмещение для пользующейся им нации, относительное благосостояние которой оно может даже поднять по сравнению с благосостоянием ее менее счастливых врагов. Как говорит Ланфре, «английская нация никогда не обнаруживала большей уверенности в своих средствах, как в то время, когда в 1801 году Питт оставил свой пост после восьми лет войны. Народ без обременения выдерживал высокие налоги, вызванные войной, и – что еще более удивительно – Питт не встретил в парламенте оппозиции своему последнему бюджету. Непомерное увеличение промышленного процветания Англии победоносно поражало как все предсказания ее врагов, так равно и жалобы алармистов. Так как всякое новое объявление войны на континенте содействовало уменьшению конкуренции на великом мировом рынке и отдавало в руки Англии флоты и колонии ее противников, то англичане и стали смотреть на миллионные займы и на субсидии как на премии, выплачиваемые за развитие их собственных средств.

Таким образом, морская сила Великобритании должна быть рассматриваема не только как оружие в руках министерства, а также и не как плодовитая мать субсидии, питавшая своей полной грудью обедневшие и боровшиеся между собой народы континента. Как ни были велики ее значение и роль в этих отношениях, но все же она имела еще другую, более благородную и жизненную функцию. На ней держалась здоровая жизнь великой нации, единственной обладательницы деятельной силы, которая могла быть противопоставлена демонической энергии, обуявшей французский дух. Великобритания, хотя не видя сама будущего, находилась тогда в положении человека, которому приходится выдерживать долгие годы испытаний, лишений и забот, требующих серьезного напряжения всех его сил, как физических, так и духовных. Как бы ни был человек крепок по своей природе, но при таком стечении неблагоприятных внешних влияний существенно важно, чтобы все его жизненные процессы пользовались охраной, питанием и даже возбуждением, так как в противном случае физическая энергия будет падать, ослабевать и, наконец, совсем истощится. Эту-то охрану и питание морская сила и доставляла политическому телу государства. Несмотря на неоспоримые страдания больших групп населения, английское министерство могло из года в год хвалиться общим благосостоянием страны, цветущим состоянием торговли, прогрессивно возраставшим перевесом британского флота и усиливавшимся господством его на море и рядом морских побед. Последние затмевали своим блеском все прежние победы и возбуждали до наивысшей степени энтузиазм нации. Такое сочетание бодрящих дух обстоятельств держало в полном напряжении пружины самоуверенности и моральной энергии, при отсутствии которых никакие материальные силы или средства не бывают способны на полезное действие.

Путем естественного и почти не пользовавшегося посторонней помощью действия присущих ей свойств морская сила Великобритании поддерживала материальные силы государства и дух его народа. За их рассмотрением последует теперь обзор более поразительных, хотя и не более глубоких действий, произведенных тем употреблением, которое сделало из морской силы британское министерство – что уже составляет политику и морскую стратегию войны – обратившее ее на то, чтобы ограничивать средства и подкашивать силу неприятеля, вынуждая его в то же время на изнурительные и бесплодные усилия. Приступая к этому исследованию, необходимо предварительно выяснить, каких именно целей министры предполагали достигнуть путем борьбы, в которую они вовлекали нацию. Если окажется, что цели эти согласовались в общем с теми, которые они должны бы были поставить себе, приняв во внимание характер общей борьбы и настоящую роль в ней. Англии, то в таком случае политика войны должна быть одобрена. Затем останется только рассмотреть, насколько общее направление морских и военных операций соответствовало поставленным целям. Другими словами, годилась ли стратегия войны для того, чтобы привести к благоприятному исходу ее политику.

Раньше уже указывалось на резкую перемену в чувствах британского министерства, последовавшую за декретами 19 ноября и 15 декабря. Тогда поняли, что не только грозит опасность внутреннему спокойствию Великобритании, но что даже политическое равновесие самой Европы подвергается серьезной угрозе со стороны державы, вулканическая энергия которой не могла не получить признания. Опасение состояло здесь не только в том, чтобы крайние демократические принципы не передались от народных масс одной страны массам другой, еще не подготовленной для их принятия. Сказать, что британское правительство решилось на войну только для того, чтобы направить интерес низших классов населения с внутренних на внешние отношения – значит представить дело в неправильном свете. Опасность, грозившая Англии и вообще Европе, заключалась в насильственном вмешательстве французов во внутренние дела всех тех стран, куда только могли проникнуть их армии. Цель эта была признана Конвентом, и насколько искренно – показала в течение нескольких последовавших лет история многих смежных государств. Хотя худшие излишества революции и были еще впереди, но все же довольно уже было сделано, чтобы обнаружить ее направление и показать, что там, где она получает верх, исчезают обеспеченность жизни и собственности и общественный порядок.

Таким образом, обеспечение безопасности с самого же начала признавалось за великую цель этой войны со стороны первого министра, который был, без сомнения, выразителем взглядов правительства и наиболее передовым человеком тогдашней Англии. В своей речи, произнесенной 12 февраля 1793 года, относительно объявления Францией войны, он снова и снова возвращается к этому слову, как служащему камертоном для всей английской политики.

«Не только его величество не заключал никакого договора, но и со стороны нашего правительства не было сделано никакого шага и не взято никакого обязательства к тому, чтобы вмешиваться во внутренние дела Франции или же пытаться навязать ей какую-либо форму конституции. Я заявляю, что все вмешательство Великобритании было произведено с той общей целью, чтобы посмотреть, не представится ли возможности, путем ли наших собственных усилий или же совместно с какой-нибудь другой державой, подавить эту французскую завоевательную и агрессивную систему, восстановить благодеяния мира, обеспечить, действуя отдельно или вместе с другими державами, безопасность нашего отечества и общую безопасность Европы».

Простая справедливость по отношению к Питту заставляет сравнить мысль, лежащую в основе этой речи, произнесенной 12 февраля 1793 года, с основной мыслью уже цитированной выше речи 17 февраля 1792 года, чтобы увидеть тогда единство принципов и убеждений, руководивших им при столь различных обстоятельствах. Это положение он неизменно поддерживал из года в год, и даже обращенный к нему со стороны вождя оппозиции упрек в недостаточной определенности целей войны не заставил его сделать какое-либо другое определение своей политики. Тщетно повторялось издевательство, что будто министерство само не знает, чего оно хочет; даже в то время, когда целый ряд неудач союзников и успехов французов на материке, предшествовавший, как потом оказалось, наиболее блистательным победам британского флота, делал особенно чувствительными, ликования оппозиции, Питт с гордым упорством своего отца продолжал отказываться дать какое-либо иное разъяснение своей политики, кроме того, что он стремился к обеспечению безопасности, также, правда, и к миру, но только к обеспеченному миру. Определять в точности, какие именно успехи со стороны Великобритании или же неудачи со стороны Франции могли дать искомое обеспечение – значило бы браться за предсказания относительно капризной фортуны войны или же относительно того, как долго продлится странное безумство, охватившее французский народ. Когда человек обнаруживает, что его интересам или жизни угрожает упорная злоба сильного врага, то на вопрос, как долго или до каких пор он будет оказывать сопротивление, он не может дать иного ответа, как только сказать: до тех пор, пока враг не будет поставлен в невозможность вредить мне дальше, или пока я сам не буду уже больше в силах сопротивляться, – тогда, и только тогда я прекращу борьбу. Во время одного из периодов войны на долю Питта и выпала последняя альтернатива, но образ действий французского правительства – Директории так же, как и Наполеона – вполне оправдал предвидения британского правительства в 1793 году относительно того, что Европа не может пользоваться прочным миром до тех пор, пока не будет приведена в должные пределы агрессивная сила Франции. Надежду на мир нельзя было возлагать на темперамент французских правителей.

Таким образом, какой характер ни приняли бы военные операции, цель войны была, по взглядам британского министра, строго оборонительной; совершенно подобно тому, как занятие французами Австрийских Нидерландов, хотя и представляло собой наступательную военную операцию, но по своему замыслу составляло часть чисто оборонительной войны. Кроме более широкого и общего мотива своей собственной безопасности и безопасности Европы, Великобританию побуждал еще вступиться за Голландию и особый договор, обязывавший ее помогать этой державе в том случае, если ей придется воевать ради собственной обороны, и с объявлением Францией войны Соединенным Провинциям пришло время для выполнения этого договора. Было необходимо отметить здесь две причины войны, так как отношение Великобритании к более широкой борьбе отличалось от ее отношения к защите Голландии и обусловливало также и различие в образе действий. Она обязывалась по трактату выставить известный контингент военно-сухопутных сил, и по характеру ее частных интересов как в Нидерландах, так и в Голландии ей было естественно выслать для охраны их свои войска; однако же после того как злополучная кампания 1794 года отдала Голландию Франции, а революция в ее правлении изменила ее отношение к Великобритании, войска эти были отозваны и не появлялись уже на материке вплоть до 1799 года, когда благоприятные обстоятельства вызвали вторую, но уже слабую попытку освободить Провинции от французского господства.

Участие английских войск в прежних континентальных кампаниях было, таким образом, чисто эпизодическим, обусловленным ее особенными отношениями к Голландии, и закончилось подчинением этой страны Франции. Каково же, спрашивается, было отношение Великобритании к более широкой борьбе, в которой участвовали вначале почти все континентальные государства? Что могла она сделать для того, чтобы сковать силу Франции и таким образом восстановить в Европе то состояние обеспеченности, без которого мир является одним лишь пустым словом? От ответа на эти вопросы должна зависеть и критическая оценка того употребления, которое было сделано британским министерством из национальной силы. Осудить подробности, не разобрав сначала, каковы должны быть главные черты крупного плана, так же опасно, как и несправедливо, ибо меры, не оправдываемые сами по себе, могут быть оправданы требованиями общей политики. Нельзя и ожидать, чтобы в войне, принявшей такие широкие размеры и происходившей при столь необычных обстоятельствах, не было сделано серьезных ошибок в деталях, но если только крупные мероприятия должным образом соответствовали как силам, бывшим в распоряжении, так равно и имевшимся в виду целям, то следует признать, что со стороны правительства было сделано все, чего только можно от него требовать.