Чтение онлайн

Испания была страной, на которой отец Ганнибала и сам Ганнибал, так сказать, базировали свое предполагавшееся вторжение в Италию. В течение восемнадцати лет, до начала этого вторжения, они заняли страну, с редкой прозорливостью распространяя и утверждая свое могущество в политическом и военном отношениях. Они создали и обучили в местных войнах большую армию, солдаты которой превратились в ветеранов. Отправляясь в поход, Ганнибал вверил управление самому младшему брату Гасдрубалу, сохранившему к нему до конца почтительную преданность, на какую он не имел основания надеяться со стороны своего родного города в Африке, раздираемого раздорами.

К началу его похода господство карфагенян в Испании простиралось от Кадикса до реки Эбро. Область же между этой рекой и Пиренеями была населена племенами, дружественными римлянам, но не способными, в отсутствие последних, оказать успешное сопротивление Ганнибалу. Он усмирил их, оставив в этой стране одиннадцать тысяч солдат под начальством Ганнона, с тем чтобы помешать римлянам утвердиться здесь и прервать его сообщение со своей базой.

Однако в том же году Гней Сципион прибыл туда морем с двадцатью тысячами солдат, разбил Ганнона и занял как побережье, так и внутреннюю область к северу от Эбро. Захватив этот плацдарм, римляне совершенно отрезали Ганнибала от подкреплений, посылавшихся Гасдрубалом, и могли поколебать карфагенское могущество в Испании, тогда как их собственные коммуникации с Италией, являвшиеся морскими, были обеспечены превосходством их флота. Они основали морскую базу в Таррагоне, в противовес базе Гасдрубала в Картахене, и затем вторглись в карфагенские владения. Война в Испании с переменным успехом велась под предводительством старших Сципионов в течение семи лет, причем в конце этого периода Гасдрубал нанес им решительное поражение: оба брата были убиты, и карфагеняне почти успели прорваться через Пиренеи с подкреплениями для Ганнибала. Однако в тот момент их удалось задержать, и прежде чем им удалось повторить эту попытку, падение Капуи освободило двенадцать тысяч римских ветеранов, тотчас же затем посланных в Испанию под начальством Клавдия Нерона, человека исключительных способностей, который произвел впоследствии самый решительный маневр из всех, предпринимавшихся римскими генералами во второй Пунической войне. Эти подкрепления, прибывшие как раз вовремя, чтобы снова преградить путь Гасдрубалу, были доставлены морем, т. е. тем путем, который, являясь самым скорым и легким, был закрыт для карфагенян римским флотом.

Два года спустя Публий Сципион младший, прославившийся впоследствии как Сципион Африканский, принял командование в Испании и взял Картахену комбинированной атакой с суши и с моря; после этого он решился на в высшей степени экстраординарный поступок, ликвидировав свой флот и переведя матросов в армию. Не довольствуясь действием в качестве силы, только «сдерживавшей» [6] Гасдрубала путем закрытия Пиренейских проходов, Сципион двинулся в южную Испанию и дал неприятелю жестокое, но нерешительное сражение на Гвадалквивире; после сражения Гасдрубал ускользнул от него, поспешил к северу, пересек Пиренеи на крайнем западе их и быстро двинулся на Италию, где позиция Ганнибала с каждым днем делалась слабее, так как естественное уменьшение его армии ничем не возмещалось.

Воина продолжалась уже десять лет, когда Гасдрубал, понеся по пути небольшие потери, вступил в Италию с севера. Войска, которые он привел, если бы они соединились с теми, которые находились под начальством непревзойденного Ганнибала, могли дать войне решительный оборот, потому что Рим сам был почти истощен; железные звенья, которые связывали с ним его колонии и союзные государства, были до крайности напряжены, и некоторые из них уже порвались. Но и положение двух братьев было также чрезвычайно опасное. Один стоял на реке Метавре, другой в Апулии, на расстоянии двухсот миль от него, оба – лицом к лицу с превосходными силами неприятеля, причем римские армии были расположены между ними. Это фальшивое положение, так же как и продолжительная задержка прихода Гасдрубала, было обусловлено римским господством над морем, которое в течение всей войны ограничивало для карфагенских братьев возможность взаимной поддержки одним только путем, проходившим через Галлию. В то самое время как Гасдрубал совершал свой длинный и опасный обход неприятеля по суше, Сципион послал одиннадцать тысяч человек из Испании морем для подкрепления противостоявшей ему армии. В результате посланцы от Гасдрубала к Ганнибалу, будучи вынуждены проезжать через столь широкий пояс враждебных территорий, попадали в руки Клавдия Нерона, командовавшего южной римской армией, который, таким образом, узнавал о намеченном Гасдрубалом маршруте. Нерон справедливо оценил положение и, обманув бдительность Ганнибала, совершил быстрый переход с восемью тысячами лучших своих солдат для соединения римскими силами на севере. Это соединение состоялось, после чего оба консула, обладавшие подавляющим превосходством сил, напали на Гасдрубала и уничтожили его армию; карфагенский вождь сам пал в сражении. Первым вестником, сообщившим Ганнибалу о несчастье, была голова его брата, брошенная в его лагерь. Он будто бы воскликнул, что отныне Рим будет владыкой мира. И действительно принято считать, что Метаврское сражение обусловило исход борьбы между двумя государствами.

Военное положение, которое привело к Метаврскому сражению триумфу Рима, может быть резюмировано следующим образом: для ниспровержения величия Рима было необходимо атаковать его в Италии, в сердце его могущества, и потрясти тесно спаянную конфедерацию, главою которой он был. Таков был объект военных операции. Для достижения этого карфагенянам нужны были прочная база операций и обеспеченные коммуникации. Первая учреждена была в Испании гением великой фамилии Баркидов; последнее никогда не было достигнуто. Возможны были две коммуникационные линии: одна – прямая, морем, другая – кружная через Галлию. Первая была блокирована морской силой римлян, пользование второй было затруднительным, а потом стало и вовсе невозможным вследствие оккупации северной Испании римской армией. Эта оккупация сделалась возможной благодаря господству над морем, которого карфагеняне никогда серьезно не оспаривали. Таким образом по отношению к Ганнибалу и его базе римляне занимали две центральные позиции – собственно Рим и северную Испанию, соединенные удобной внутренней коммуникационной линией, чем и обеспечивалась их постоянная взаимная поддержка.

Если бы Средиземное море было ровной пустыней, на окраинах которой римляне обладали бы горными цепями Корсики и Сардинии, укрепленными базами Таррагоны, Лилибея и Мессины, итальянскою береговою линиею почти до Генуи и союзными крепостями в Марселе и других пунктах; если бы, с другой стороны, римляне обладали также вооруженными силами, способными по своим свойствам пересекать эту пустыню, в то время как противники их располагали бы значительно слабейшей армией, а потому были бы вынуждены делать большой круг для концентрации своих войск, то истинный характер положения был бы сразу признан, и не было бы слов, достаточно сильных для выражения значения и влияния этой особенной силы. Было бы замечено также, что если упомянутый слабейший противник римлян и мог бы совершить набег, пройдя через эту пустыню, сжечь деревню или опустошить несколько миль пограничной местности; если бы он и мог даже, от времени до времени, перехватывать обозы, то во всяком случае это не поставило бы коммуникации под угрозу. Подобные хищнические операции на море предпринимались во все века слабейшею из воюющих сторон, но они никоим образом не оправдывают не согласного с известными фактами вывода, будто «ни Рим, ни Карфаген не обладали неоспоримым господством на море», так как «римские флоты иногда посещали берега Африки, а карфагенские флоты таким же образом появлялись у берегов Италии». В рассматриваемом случае флот играл роль силы, господствующей в предполагаемой пустыне; но так как элементы этой силы были совсем незнакомы большинству писателей, а представители ее с незапамятных времен являлись, так сказать, особой расой, не имевшей своих пророков, то ее огромное, решающее влияние на историю той эпохи, а следовательно и на историю мира, не было замечено. Если предшествующий аргумент основателен, то столь же нелогично вычеркивать морскую силу из списка главных факторов, определяющих результаты исторических событий, сколь абсурдно было бы настаивать на исключительности ее влияния.

Вышеизложенные примеры, взятые из двух эпох, далеко отстоящих друг от друга во времени (одна из них предшествует рассматриваемому в настоящем труде периоду, а другая следует за ним), иллюстрируют специфический интерес данного предмета и характер уроков, которые дает история. Как замечено выше, последние чаще относятся к стратегии, чем к тактике; они касаются скорее ведения кампаний, чем отдельных сражений, и поэтому дольше сохраняют свое значение. Уместно, в связи с этим, процитировать слова большого авторитета, а именно Жомини: «Когда мне случилось быть в Париже, в конце 1851 г., одна выдающаяся особа сделала мне честь, спросив о моем мнении относительно того, произведут ли недавние усовершенствования в огнестрельном оружии серьезные изменения в способах ведения войны. Я ответил, что они, вероятно, окажут влияние на детали тактики, но что в больших стратегических операциях и обширных комбинациях сражений победа, вероятно, и впредь будет результатом применения тех принципов, которые во все века приводили к успеху великих генералов – Александра и Цезаря, так же как Фридриха и Наполеона». Изучение вышеупомянутых принципов теперь сделалось для флота еще важнее, чем было прежде, поскольку современные паровые суда обладают более значительной и постоянной движущей силой. Наилучшие планы могли оказаться несостоятельными вследствие перемены погоды в дни галер и парусных судов; теперь эта трудность почти сошла со сцены. Принципы, которые должны управлять большими морскими комбинациями, были приложимы к ним во все века и выводятся из истории, но способность действовать на основании их, совсем или почти не считаясь с погодою, есть приобретение недавнего времени.

Определения, даваемые обыкновенно слову «стратегия», ограничивают его военными комбинациями, обнимающими один или несколько фронтов, независимых друг от друга или взаимно зависящих, но всегда рассматриваемых как действительные, непосредственные театры войны. Как бы ни было такое определение справедливо по отношению к сухопутной войне, оно, как совершенно справедливо указал недавно один французский автор, слишком узко для морской стратегии. «Последняя, – говорит он, – отличается от сухопутной стратегии тем, что она так же необходима в мирное, как и в военное время. В самом деле, в мирное время она может одержать самые решительные свои победы занятием (путем покупки или договора) превосходных позиций, приобретение коих, может быть, и недостижимо военными действиями. Она учится пользоваться всеми случайностями для того, чтобы утвердиться на каком-либо избранном пункте побережья, и превратить оккупацию, совершенную сначала лишь как временную, в постоянную». Поколение, которое видело, как на протяжении одного десятилетия Англия последовательно оккупировала Кипр и Египет на условиях, как будто придававших этой оккупации временный характер, но и до сих пор не заставивших ее покинуть эти позиции, может вполне согласиться с приведенным сейчас замечанием; оно, в самом деле, постоянно подтверждается спокойной настойчивостью, с какою все великие морские державы стараются приобрести все новые позиции, хотя и менее заметные и значительные, чем Кипр и Египет, в различных морях, куда проникают их народ и их корабли. «Морская стратегия имеет своей целью создавать, поддерживать и увеличивать, – так же хорошо во время мира, как и во время войны, – морское могущество страны», и поэтому изучение ее представляет интерес для всех граждан свободной страны, но в особенности для тех, кому поручены ее иностранные и военные сношения.

В дальнейшем изложении будут исследованы сначала общие условия, которые либо весьма существенны для величия нации на море, либо оказывают на это величие сильное влияние; за этим последует более подробное рассмотрение положения различных морских держав Европы в середине семнадцатого столетия – периода, с которого начинается наше историческое обозрение, и это рассмотрение послужит иллюстрацией к нашим общим выводам, придаст им точность.

Примечание. Блеск славы Нельсона, затмевающий славу его современников, и безусловная вера Англии в то, что он единственный человек, способный спасти ее от планов Наполеона, не скрыли, конечно, того факта, что только одна часть театра войны была или могла быть занята им. Целью Наполеона в кампании, окончившейся при Трафальгаре, было соединить в Вест-Индии французские флоты из Бреста, Тулона и Рошфора с сильной эскадрой испанских судов, создав таким образом подавляющую силу, которую он намеревался направить в Английский канал для прикрытия переправы французской армии. Он, естественно, ожидал, что поскольку интересы Англии рассеяны по всему миру, незнание назначения французских эскадр вызовет там смущение и тревогу, и английский флот удалится от пункта, избранного им объектом своих действий. Частью театра войны, вверенной Нельсону, было Средиземное море, где он стерег большой тулонский арсенал и пути на восток и в Атлантику. Последняя функция в глазах Нельсона имела не меньшую важность, чем другие, особенно вследствие его уверенности, что предшествующие посягательства на Египет будут возобновлены. Вследствие этого он сделал сначала ложный шаг, который замедлил преследование им тулонского флота, когда тот отплыл под командою Вильнева; к тому же последнему долгое время помогал попутный ветер, в то время как Нельсону приходилось бороться со встречными ветрами. Но хотя все это верно, хотя неудача комбинаций Наполеона должна быть приписана столько же упорной блокаде англичанами Бреста, сколько и энергичному преследованию Нельсоном тулонского флота после того, как последний сумел уйти в Вест-Индию, а также при поспешном возвращении его в Европу, – это преследование, во всяком случае, отнесено историей к числу выдающихся заслуг Нельсона, что и будет отмечено ниже. Нельсон, в действительности, не проник в намерения Наполеона. Это могло быть, как полагают некоторые, следствием недостатка прозорливости; но проще приписать это обычной невыгоде положения обороняющегося, не знающего, какой пункт избрал наступающий для нанесения первого удара. Найти ключ к положению – значит уже проявить достаточную прозорливость, а Нельсон правильно учел, что этим ключом был флот, а не какая-либо станция. В результате этого его образ действий дал поразительный пример того, как упорство и неутомимая энергия в преследовании поставленной цели могут исправить первую ошибку и разрушить глубоко продуманные планы противника. Его командование в Средиземном море было связано с множеством обязанностей и забот; но он ясно видел, что главной и важнейшей из них была забота о тулонском флоте, как о факторе, определявшем положение вещей в этом море и игравшем важную роль в любой морской комбинации императора. Вследствие этого внимание его было неизменно сосредоточено на упомянутом флоте в такой мере, что он называл его «мой флот» – выражение, которое несколько раздражало французских критиков. Этот простой и ясный взгляд на военное положение помог ему принять бесстрашное решение и взять на себя огромную ответственность, что выразилось в оставлении им вверенной ему станции для следования за «своим флотом». Решившись, таким образом, на преследование, неоспоримая мудрость которого не должна затмевать величия ума, его предпринявшего, он действовал столь энергично, что на обратном пути достиг Кадикса неделею раньше, чем Вильнев вошел в Ферроль, несмотря на неизбежные задержки, вызванные ложной информацией и неуверенностью относительно передвижения неприятеля. Та же неутомимая энергия помогла ему привести свои корабли из района Кадикса к Бресту вовремя для того, чтобы дать английскому флоту перевес над флотом Вильнева на случай, если последний стал бы упорствовать в своей попытке прийти туда. Английский флот, – при численности, значительно уступавшей соединенной численности флотов союзников, – был поставлен этим своевременным подкреплением из восьми кораблей в самое лучшее стратегическое положение, как это будет указано при рассмотрении аналогичных условий, возникших в ходе войны за независимость США. Силы англичан соединились в один флот в Бискайском заливе, расположившись между двумя дивизиями неприятеля, стоявшими в Бресте и в Ферроле и в отдельности уступавшими в силе упомянутому флоту, который поэтому смог бы по всей вероятности разбить любую из них прежде, чем другая пришла бы к ней на помощь. Таким положением дела Англия была обязана целесообразным действиям всех ее властей; но над всеми факторами, влиявшими на результат, развивается упорное преследование Нельсоном «своего флота», самостоятельно предпринятое им.

Эта интересная серия стратегических маневров окончилась 14 августа, когда Вильнев, отчаявшись попасть в Брест, направился в Кадикс, где стал на якорь 20-го. Как только Наполеон услышал об этом, так, после вспышки гнева на адмирала, он, отказавшись от своих планов против Англии, немедленно продиктовал серию движений, которые закончились Ульмом и Аустерлицем. Трафальгарское сражение, состоявшееся 21 октября, таким образом отделяется двухмесячным промежутком времени от обширных операций, которых оно, несмотря на то, было следствием. Отделенное от них во времени, оно являлось, тем не менее, апогеем гения Нельсона, присоединившись к списку успехов, достигнутых им несколько ранее. Справедливо сказать, что Англия была спасена при Трафальгаре, хотя император уже раньше отказался от вторжения в нее; уничтожение здесь французского флота подчеркнуло и наложило прочную печать на стратегический триумф, который бесшумно разрушил планы Наполеона.

С социальной и политической точек зрения море прежде всего представляется великим путем или, что быть может еще рельефнее, обширным массивом общинных земель, по которым люди могут проходить по всем направлениям, но, по ряду серьезных причин, предпочитают одни пути другим, о чем можно судить по тому, что первые являются более проторенными. Эти пути называются торговыми путями, и причины, определившие их возникновение, следует искать в мировой истории.