Чтение онлайн

– Дорогая, дорогая, выходи за меня! – взмолился увлекшийся Иврард. – Ты божественна! Я не могу без тебя.

– А как же твоя жена? Тебе придется куда-то ее деть.

– Мы это уже проходили. Она со мной разведется, и с радостью.

– Как ты и говорил, милый, – мягко отозвалась Хлоя, – это мы уже проходили.

– Прости. Я полный идиот. – Сделав большой глоток, он промокнул губы салфеткой и сказал, подмигнув: – Вот, уже не идиот.

– Ты очень милый, – нежно улыбнулась Хлоя. – И я не могла бы без тебя.

– Хорошо. Возвращаясь к твоим невероятным школьным дням. Думаю, тебя заставили играть Бенедикта, потому что уже тогда ты презирала узы брака.

– Нет, потому что я была красивой рослой девочкой.

– Тогда ты не слишком походила на Бенедикта. И все равно жаль, что я не знал тебя в те годы.

– Ты уже второй человек, кто сегодня это говорит. Наверное, надо поискать фотографию.

– И кто первый? – ревниво спросил Иврард. – Не юный Клод? Он в то время, верно, был еще в пеленках.

– Томми.

– Сент-Ивс? Да, этого я и боялся. Будь с ним помягче. Он не виноват, что он герцог.

– Разве ты мне не доверяешь, милый?

– Прочитать тебе еще что-нибудь?

– А ты и другие стишки знаешь?

Рассмеявшись, Иврард продекламировал:

– И не говори, – добавил он, – что ты как раз это декламировала в актовый день, когда вручались аттестаты, перед всеми ученицами школьницами и гувернантками. Понравилось?

– Да, – задумчиво отозвалась Хлоя. – Интересно, а вдруг это правда?

На обратном пути из «Четырех сотен» Хлоя сказала:

– Я одна в моей меблированной квартирке, и сейчас три часа утра, но если хочешь подняться выпить коктейль, голубчик, поднимайся.

Иврард, который знал, что, кроме коктейля, ничего не получит, ответил, что не станет ее обременять и поедет дальше.

– Тогда доброй ночи, мой милый, и спасибо за чудесный, чудесный вечер.

Он обнял ее за плечи, когда она хотела поцеловать его на прощание.

– Да благословит тебя Господь, душенька, – произнес он, отпуская ее.

Легко выпрыгнув из такси, Хлоя протараторила его адрес шоферу и была такова.

«И это ничегошеньки для нее не значило», – подумал сэр Иврард, стирая губную помаду.

Когда Клодия Лэнсинг будет писать мемуары, то, вероятно, опустит тот факт, что к сценической карьере ее подтолкнул отец, сэр Генри Лэнсинг, чьи анекдоты из жизни на государственной службе вынудили ее убраться из дома как можно дальше и заняться… хотя бы чем-нибудь. В каком-то смысле любое искусство есть бегство от жизни, но в ее случае это было бегство исключительно от жизни сэра Генри. И вообще Клод собирался в Лондон – он-то явно хотел «чем-то заняться». Из страха остаться одной с отцом Клодия принялась искать собственную стезю и решила, что это будет театр. Она тоже поедет в Лондон, где поступит в Королевскую академию драматического искусства. Они с Клодом станут жить вместе на деньги матери: их немного, но хватить должно. Пока в сложившемся положении дел брат видел одни только преимущества, поскольку получал экономку и модель разом.

– Идет, – без раздумья согласился он.

Зато сэр Генри проявил больше основательности.

– Не могу оспаривать твое решение, Клодия, – начал он. – Помню, сэр Лоренс как-то сказал мне, что когда он был на распутье…

– Да, да, отец, ты нам рассказывал… – перебила Клодия.

Другого отца это, возможно, сбило бы с толку, но не сэра Генри.

– Вот именно, – продолжал он, – тогда ты, наверное, помнишь, как его отец сказал ему…

И так далее.

И Клод, и Клодия прекрасно это помнили. Над кроватью у Клодии висела крайне яркая и крайне своеобразная картина Клода, подписанная «Сэр Лоренс на распутье». Кисти Милле по мотивам Теннисона, как объяснял сам Клод.

Брат с сестрой поселились в студии на Фулем-роуд; Клоду досталась кровать за ширмой, Клодии – каморка без окон. Это было очень неудобно, но это была студия и почти в Челси. Из них двоих Клодия от этого факта получала наибольшее удовлетворение.

– Хорошо, – сказал Клод, – можешь перестать пока корчить гримасу. Я скажу, когда она мне снова понадобится. Просто твоя гримаса… Ну, ты меня поняла, она… помогает передать тело как надо.

Сколь многие достижения мужчин в искусстве были вдохновлены женщиной! Только после знакомства с Хлоей Клод испытал потребность искать самовыражения в юмористических рисунках и в конце месяца принимать чеки от печатавших их газет. Дополнительный заработок, которому можно посвящать вечера, говорил он себе, – однако необходимый для любого, кто хочет повести девушку в «Савой».

Улыбнувшись несколько натянуто, Клодия перестала кривить лицо. А еще опустила теннисную ракетку.

– Ничего, если буду говорить? – спросила она.

– Нет, если ничего, что не буду слушать, – отозвался занятый своим рисунком Клод.

– Сам понимаешь, для меня это взаправду хорошая практика. Я хочу сказать, долго удерживать одно и то же выражение на лице, а потом быстро его менять. Давай посмотрим, как быстро мне удастся? Так, пренебрежение с толикой веселья – нет, не слишком хорошо. Пренебрежение с толикой веселья… так лучше. Теперь быстрая смена: пренебрежение с толикой веселья… удивление… невинность…

Она скривила хорошенькое, исполненное благих намерений личико, изображая общепринятые маски упомянутых чувств.

– Я бы думал, – не глядя на нее, сказал Клод, – что для тебя это очень неудачное упражнение.

– Почему? – спросила Клодия, все еще экспериментируя с «невинностью», которая никак ей не давалась, – возможно, потому, что тут обязательными считались широко распахнутые наивные глаза, а ее глубоко посаженные, старательные черные глазки никак не хотели открыться как надо. – Невинность, – снова пробормотала она себе под нос и решила, что лучше будет ее изобразить, скрестив на груди руки.

– Чтобы верно показать какое-то чувство, его нужно сначала испытать.

– На сцене такое не всегда удается, – возразила Клодия, которая теперь стала знатоком сцены. – Предположим, я слушаю главную героиню, которая рассказывает про то, как из темноты возникла рука и ее схватила. Значит, мне по логике полагается изобразить ужас, верно?

– Я бы изобразил, – согласился Клод.

– Ну так вот… что, если автор плохо написал сцену или актриса плохо ее сыграла и прозвучало у нее не слишком пугающе? Но я могла бы помочь зрителю, своей игрой показав, как это было ужасно. Это у нас называется «подыгрывать». То есть помогает создать ощущение ужаса.