Чтение онлайн

Фабио решительно помотал головой. Чувствовал он себя смертельно уставшим, да и рана ныла преболезненно, однако ему хотелось закончить дела сейчас, насколько это возможно, а уж потом отдыхать спокойно.

— Я останусь тут, чтобы дать показания, ваша светлость. И поеду домой после того, как поставлю свою подпись на бумагах Тайной Службы.

— Похвальное рвение, — вздохнул герцог. — Что ж, тогда вас проводят в гостевые покои — и пришлют туда и лекаря, и дознавателя. И ради небес, не рассиживайтесь там в ожидании, как фазан печеный на столе, а лягте. Мне такие замечательные подданные нужны в добром здравии.

Фабио коротко поблагодарил и отправился в гостевые покои за слугой в ливрее. Там он устроился лежать на удобном диванчике и, когда раздался стук в дверь, ожидал, что это будут лекарь или дознаватель, а вовсе не взмыленный, бледный слуга, который скажет:

— Синьор делла Гауденцио, к вам синьор делла Росси со срочными новостями.

— Не девственница, — брезгливо сказал целитель, осматривавший Дамиану, синьору почтенному директору Гаспаро, — не стоило и надеяться.

— Демоны и их ублюдки, — выругался обычно сдержанный церемонный директор и вытер пот со лба. — Не уверен, что синьор Бордоне согласится взять в дом столь беспутную пропащую девицу. Хотя он благородно ждал, пока мы ее изловим.

Дамиана сидела на стуле, сложив руки на коленях и опустив голову, и лишь искоса посматривала на обоих. Она пока что не верила, что судьба забросила ее обратно в ненавистную школу, и ей хотелось плюнуть в лицо обоим. Но страх, который постоянно угнетал ее в стенах достойного заведения, охватил ее с той минуты, как ее арестовали прямо в доме синьора Фабио, и она вела себя, как прилежная ученица, синьорина Сартори.

— Трудно сбывать с рук порченый товар, понимаю, синьор почтенный директор, — усмехнулся лекарь.

— Что вы такое говорите, — возмутился Гаспаро делла Корелли. — Здесь вам не лавка, а уважаемое попечительское заведение. Однако с такими девицами и впрямь трудно, годы потраченных сил, внимания, заботы — но таким все воспитание не впрок, — сокрушился он под конец.

— А это еще что за пакость? — изумился лекарь. — Ах, ну разумеется, одна из тех маскарадных финтифлюшек, веселящее заклинание, чтоб его демоны побрали. Да вы недурно время проводили за стенами школы, синьорина Сартори. Предаваясь на маскараде любовным утехам… Увы, за удовольствия надо платить. Эта магическая штучка замечательно зацепилась за ваше заклинание бесплодия — и чувствуете вы себя на редкость беззаботно который день кряду. Но я его сейчас сниму, и ваше приподнятое настроение заметно ухудшится.

— Достойная кара за столь беспутное и недостойное поведение, — пронудел синьор директор, скорчив пренебрежительную гримасу.

"Какое заклинание?" — Дамиана этого, разумеется, не спросила. Ей вспомнилась Марция с рассказом о заклинании, после которого одни смеялись до дурноты, другие танцевали до упаду, а ведь она действительно была беззаботна и даже забывала, что собиралась защищать Фабио. Едва не дала ему погибнуть, и это было куда хуже крови на стоптанных ступнях. Буквально в последний момент почувствовала опасность, и то потому что была рядом. А ели бы она не пришла вчера, если бы не поняла, что Фабио ее ждет? О всевышний. Спасибо, что оградил.

Он так испугалась за неслучившееся, что пропустила часть того, что бубнил директор, снова и снова переживая вчерашнюю ночь и думая о том, что Фабио бы погиб.

— Вот и все, — сказал лекарь, неожиданно ласковым, едва ли не нежным тоном. И это "все" ощущалось так, будто внутри у Дамианы что-то оборвалось. Висевшее на совсем тонкой нитке, которую сейчас перерезал этот лекарь. Она вдруг поняла, что не справилась ни с чем — ни с тем, чтобы защитить Фабио, ни с тем, чтобы сбежать отсюда, совершенно ни с чем не справилась. И оказалась во власти зубастого директора. — Заклинание бесплодия, увы, снять не могу — это окончательно испортит вам товар, синьор достопочтенный директор. Придется подождать, пока само пройдет.

— Держите при себе свои торгашеские выражения, — прошипел тот в ответ, выставив наружу свои кроличьи резцы. — Эта строптивая девица… Я искренне сожалею, что древо коронной школы принесло такой червивый плод. И сокрушен. Боюсь, любого наказания, которое я способен изобрести, окажется мало, чтобы исправить ваши пороки, синьорина Сартори. Однако вы будете наказаны, согласно школьным правилам. И отправитесь в комнату для размышлений. И будете там сидеть до тех пор, пока я не выясню, достаточно ли великодушен синьор Бордоне. И если нет, кто окажется великодушным достаточно, чтобы терпеть ваш мерзкий нрав.

Комнатой для размышлений директор величал обыкновенный карцер, хорошо укрепленный против магии воспитанниц, а согласно школьным правилам… Что ж, тонко чувствующий и изящно выражающийся синьор почтенный директор, видимо, называл так порку. Дамиана зажмурилась, вспоминая, как однажды их заставили сморить на то, как во дворе школы пороли плетью ученицу, попавшуюся на краже. Это было совершенно исключительное событие, но и ее побег тоже событие не менее исключительное. Вряд ли она отделается рогами.

Она помнила это утро, туманное, с пробивающимися солнечными лучами, очень красивое и совершенно ужасное. Девушку они до того не знали, но она так кричала, что сердце разрывалась от боли и сочувствия. Впрочем, конечно, не у их воспитателей. Директор сказал, что она лишь пыталась их разжалобить, но он на такие уловки не поддастся. Ну еще бы. Кажется, у него вообще отсутствовало такое чувство как жалость. Наверное, это было главное условие для управления подобным заведением, в самом деле, не стоило другого и ждать. Раз уж попалась, ждать другого действительно не приходилось. Разве что синьора Фабио. Возможно, когда он узнает, то придет.

Надеяться на это Дамиана боялась и все же ждала, что синьор котик выручит свою фиалочку.

Ждала в кабине врача, ждала, когда ее сажали в комнату для размышлений, ждала, пока ей объясняли, что показательная порка состоится завтра утром, ждала, ощущая голод, холод и усталость до вечера, на каждый шорох вскидываясь, надеясь, что это идет Фабио. А когда солнце начало садиться, ждать перестала. Слова, от которых она отмахивалась весь день, не веря им, возвращались к Дамиане все чаще.

"Твоя помощь больше не нужна", — звучало в голове голосом графа делла Гауденцио, и когда она впустила в сердце эти слова, то мерзнуть перестала. Ей сделалось все равно, и Дамиана больше не ждала от будущего ни ужаса, ни радости, так как ничто не могло сделать ей заметно хуже.

Это и впрямь оказалось унизительно. Все это, все целиком: признания в "преступлениях", то, как презрительно и небрежно общался с ним герцог, как высокомерно смотрел, допросы, на которых он должен был снова в подробностях отчитываться перед этими многоликими шавками, ехидные смешки за спиной, когда его вели в камеру. Его унизили, растоптали, насмехались в лицо — и все из-за предательства Леандро. Еще одна неблагодарная сволочь. Разве он не заботился всегда о брате много больше, чем того требовало сохранение его жалкой никчемной жизни? Разве не хотел отдать дар графа делла Гауденцио ему, чтобы он перестал чувствовать себя настолько сломанным?