Чтение онлайн

– Не греши, Агафон!
– рассудочно урезонил его другой голос, басовитый и густой. Принадлежал он, видно, богатырского сложения человеку.
– Не сгинет так просто мужик русский со свету, крепко в землю вращен мужик. Земля ему мать-отец, война ему зол-конец... Абы не сгинуть, войну кончать надо...

Почти речитативом вмешался тонкий голос, торопясь и захлебываясь.

– А я что скажу, ребята!.. Память у меня слабая. Вот упомнить все упомню, что до хозяйства касаемо... А насчет войны - бей взводный, не бей ничего не упомню. Сорок лет почитай на христианское дело мозги натаскивал, а тут все другое и смертоубийство одно. Однако по приказу начальства. Кабы еще по душе было, а то я так рассуждаю, что русскому одно по душе - своим домком жить, по чужому не тужить...

Помолчали, раздался звук кресала о кремень, потянуло табачным дымом. Кто-то из солдат закашлялся.

– До мобилизации больно плохо я жил, да и вся деревня голодала... Коров весной подвязывали вожжами к матицам... А теперь вот в люди попал, нужен стал государю-императору... Царь с царицей, да Гришка Распутин, говорят, как кобели и сучка, а ты за их в аду гори... На войне-то нужен стал: господа офицеры то "братцы", то "ребятушки" ласкательно говорят. И все, чтобы Вильгельм мне кишки скорей выпустил... У-у! Нехристи!
– с ненавистью проговорил в темноте кто-то четвертый.

– Я вот когда по лазаретам валялся - как немой с барыньками и лекарями был. Со своим братом я слов сколько надобно имею... А тут все боялся, что не так услышат и обсмеют... Не хочут они понимать простого человека... протянул свое первый солдат.

– И у меня нет добра в душе против богатых. Сильно богатых, окромя нашего дивизионного генерала, я и не видел. Однако, думаю, сильно богатый, это еще хуже. Ему бедный, если брюха не нажил - все равно что дурень али злодей. Много оне с нас меда собрали, а к народу - вредность одна. И богач на одной заднице сидит, а такой гордый, будто две под ним... Придет наш час, как в девятьсот пятом - "красного петуха" пускать будем всем богатым!
– с расстановкой говорил солдат.

– Эк, куда хватил! Ты доживи сначала, чтоб герман тебя пулеметом не вспорол!
– спокойно проворчал басовитый. И снова вмешался дискант:

– Сдается мне, потому простой народ глуп, что думать ему некогда, все кусок хлеба робить надо. Кабы был час подумать хорошенько, все бы он понял не хуже господ. А душа в простом человеке светлая, и кровь в ем свежая... Пожалуй, что и лучше ученых господ все бы разъяснил, кабы часочек нашелся...

– Есть такие люди, что разъяснить намного лучше господ все устройство жизни могут...
– сказал кто-то, молчавший доселе, - большевики называются... Всё знают, а некоторые так в наши же серые шинели одетые, а бывают еще и офицеры... Ну, прапорщик там какой, из скубентов... Хорошие люди, не дерутся...

– Я одного такого, из солдат, собственноушно слыхивал...
– затараторил дискант.
– Думал опосля - объявить аль нет?.. Страсть как хотелось объявить, больно супротив законов говорил. Не то что какое мелкое начальство хаял, а просто до царя добирался... Грабительская, говорит, вся война энта. Против простых людей баре ее ведут... И хорошо объявить-то было бы - эскадронный трешню дать должон по такому случаю, как сказывали... А не объявил... Листков я евонных супротив присяги не брал, зато слушал - грех сладок. И спроси, часом, чего это я зажалел его, сказать не могу, а не объявил вот!..

– Если бы такого человека кто из вас объявил, так я бы его своими руками и кончил! А ты, хорек несчастный, чем хвалишься?! "Объявил бы!.." передразнил дисканта басовитый голос.
– В ухо хочешь?!

– Да что вы, ребята!
– принялся урезонивать первый.
– Ведь Еремей не польстился на три сребреника...

– Ты как вахмистр наш!
– обидчиво протянул дискант, явно обрадовавшись поддержке.
– Все в морду да в морду... Ему что ни скажи - все кулак в зубы тычет...

– Да, хуже зверья живем!
– подтвердил один из собеседников. Изобижены, унижены! То герман прет, то свои заурядкорнеты обиду всему воинству наносят. Свинаря замест царя!.. Вот уже всем народом собрались, ждем, кто научит - вот и рады слушать большевиков!.. Да и они муки принимают, вот за ими и не идешь, боишься... Зато объявить - боже сохрани!..

– Эх, братцы!
– вырвалось у басовитого.
– Коль и нас загубила эта война, и в деревне землицы не хватает - надо муку принять и другим грозы наделать. Чтобы детям да внукам, может, вольготнее зажилось бы! Хоть и не след при Еремейке признаваться, а скажу: знаю, супротив кого война надобна...

– Никола истину речет!
– поддержал его первый голос.
– Время пришло не об устройстве думать... Нету беде-войне конца-краю. Нужно ту беду-войну истребить. Так уж тут думки ли думать про хозяйство свое да про удобное житье какое... Все понимаем, ничего теперь не забудем, научены, что показать богатеям, дай только войну кончить...

– А как?
– зазвенел дискант.

– Что ты "как да как"! На каке, что на коняке... Хвост трубой, а сам глупой!..
– возмутился голос.

В отдалении раздалась команда.

– Взводный разъезд собирает! Пошли, братцы, пока не осерчал! предложил бас. Солдаты зашевелились, и звук шагов по земле постепенно затих.

Соколов не мог сомкнуть глаз. Впервые так ясно и четко услышал он мнение народа о войне, о готовности сказать свое слово, добиваясь справедливости.

Впервые армия предстала перед Алексеем не как хорошо слаженный и заведенный механизм, подчиняющийся царю-часовщику, а как народ в самом доподлинном смысле этого слова. Он знал, что в кавалерийской дивизии служил всякий люд. Были тут и крестьяне, и рабочие, и городская беднота, и ремесленники, и конторщики, и приказчики. И все же армия, ее солдаты были в основном крестьянской массой. Все они - бедняки и мужики побогаче, общинники и хуторяне, старики и молодежь - все думали о своей полоске земли, о крестьянских бедах и разорении.

Здесь, под ясным звездным небом Белой Руси, Соколов хорошо понял, что народ, армия хотят и думают только об одном: о мире, а на войну смотрят, как на тяжелый крест, который они давно устали нести. Крестьянство, по мобилизационным планам империи организованное в дивизии, полки, батальоны, роты, эскадроны и взводы, - и это понял Алексей - уже на грани взрыва. Но оно еще не знает толком, в какую форму выльется его недовольство. Его основное чаяние - мир, мир во что бы то ни стало. И оно его добьется, коль скоро к его организованной уставами силище прикладывается целеустремленность и разум большевиков.

"Где будет твое место, когда под самодержавием разверзнется пропасть?!
– спросил внутренний голос Алексея.
– На какой стороне пропасти встанешь ты?"

И немедленно пришел ответ, лишенный малейших сомнений:

– Я встану на стороне народа!

88. Могилев, октябрь 1916 года

В один из дней темного петроградского октября полковник Соколов снова получил приказ выехать на неделю в Ставку, а затем на передовую с группой союзнических военных агентов. Он отправился на фронт.

Господам иностранным военным атташе, прибывшим в сопровождении Генерального штаба полковника Соколова из Петрограда в Ставку, отвели удобные номера в гостинице "Бристоль".

На пороге гостиницы Алексей столкнулся с щуплым седым генералом, который остановился прямо у него на пути и загородил собою дорогу. "Сослуживцев не узнаешь!" - грозно сказал генерал, и Алексей радостно воскликнул: "Николай Степанович!.. Батюшин!" Коллеги обнялись, затем Батюшин энергично потащил Соколова за собой. Алексей не стал отказываться. Он помнил совместную работу с Батюшиным до войны, ценил его как разведчика.