Чтение онлайн

Горькие думы бесконечной чередой проходили через беспокойный и необузданный мозг Александры Федоровны, ввергая ее то в бешенство, то в отчаяние. Императрице нужна была нервная разрядка, выход энергии.

Надушенный седеющий красавец граф Гендриков, личный секретарь ее величества, испросил через камер-лакея разрешения войти к своей повелительнице и сообщил ей, что сегодня в ночь его высочество великий князь Николай Николаевич отбывает поездом на свою Ставку, в местечко Барановичи. Министр двора почтительнейше интересуется, будут ли ее и его величества провожать верховною главнокомандующего российским воинством?

– Почему же великий князь избрал время своего отъезда ближе к полночи?
– желчно спросила царица.

Гендриков стал лепетать что-то про военную тайну, про германские аэропланы, которые могут забросать поезд главнокомандующего бомбами...

– Я буду справляться о решении его величества, граф...
– отпустила царица секретаря нервным жестом.

"Наконец-то выскажу все Ники", - решила Александра Федоровна и, как только граф, пятясь и кланяясь, удалился, решительными шагами направилась к кабинету Николая.

Император пребывал в ровном расположении духа. С утра он поиграл в теннис, затем выкупался в заливе, где вода оставалась необыкновенно теплой, и сидел теперь, раскладывая пасьянс. Он чуть поморщился, увидев лицо Аликс, покрытое красными пятнами от возбуждения, заплаканные глаза и узкие побелевшие губы.

"Опять предстоит серьезный разговор..." - лениво подумал Николай.

– Ники, Фредерикс намекает, что нам следует поехать проводить великого князя, отъезжающего на Ставку...
– без предисловия начала царица.
– Ты уже дал свое согласие?

– Дорогая, барон придет ко мне с бумагами несколько позже... уклончиво, не отрываясь от пасьянса, спокойно ответил Николай.

Александра Федоровна решительно села у карточного столика и испытующе уставилась на мужа.

– Ники, почему ты назначил этого необузданного, высокомерного и заносчивого человека верховным главнокомандующим? Почему ты не взял эту великую миссию - спасти Россию - на себя?
– с еле сдерживаемыми истеричными слезами вопросила императрица.

Николай с сожалением посмотрел на почти сошедшийся пасьянс, чуть слышно вздохнул, понимая, что надо наконец объясниться с бедной Аликс, так тяжело переживавшей все последние дни. Ласково глядя на нее, он принялся излагать свои соображения.

– Дорогая!
– начал он.
– Когда я высказал свое намерение стать во главе армии на заседании совета министров, все принялись умолять меня не делать этого! Даже председатель совета Горемыкин, а с ним и такие верные люди, как Кривошеин и Щегловитов... Особенно Сазонов. Он сказал даже пылкую речь в обоснование мнения моих министров. Потом, ты знаешь, наши союзники тоже желали видеть Николашу главнокомандующим... Ты помнишь, когда он в двенадцатом году ездил в Париж на маневры, его там и принимали как главнокомандующего...

– Но ведь он глюпий и вздорный безобразник!
– от волнения Александра Федоровна заговорила с еще большим, чем обычно, немецким акцентом.

– К сожалению, это так!
– согласился царь.
– Но когда я позже спросил военного министра, почему он, зная мое желание быть с доблестными войсками и во главе их, не высказался в пользу такого решения, добряк Сухомлинов оправдался тем, что был в одиночестве и это не давало ему нравственного права идти против мнения всех... Я понял, что он сам мечтал стать верховным главнокомандующим, и в шутку предложил назначить его на эту должность.

– И что же? Сухомлинов, во всяком случае, не хуже, чем этот наш родственник...
– поджала губы царица.

– Да, он достаточно разумный человек!
– согласился Николай.
– Он не потерял головы от такого предложения и спросил меня, что в таком случае будет делать на войне Николаша... Я ответил, что предназначаю его командовать Шестой армией. Тогда Сухомлинов очень тактично выразил сомнение, будет ли это соответствовать рангу и авторитету великого князя в армии... Вот чем мне нравится старик - терпеть не может Николашу, а рассуждает вполне разумно: ведь на самом деле армия стоит за Николашей.

– Это-то и страшно, Ники!
– скривила рот Александра Федоровна.
– Он всех покорил - за него горой генералы, гвардия, Сазоновы и прочие... Он ведь может забрать себе всю власть, и ничего не останется ни тебе, ни маленькому... Господи, что же будет!..
– взмолилась императрица.

Николай оставался непоколебимо спокоен.

– Не надо так переживать, Аликс!
– пытался он утешить жену.
– Пойми, я не мог сделать иное назначение... За Николашей двор и армия. Пока он не оступится в сражениях, а это случится очень скоро, его будут считать военным гением...

– Это не так! Это не так!
– словно прокаркала Аликс в ответ.

– Дорогая, я все прекрасно понимаю!
– бесстрастно продолжал Николай Александрович.
– И не собираюсь отдавать ему всю полноту власти. По законам Российской империи Николаша будет ее иметь только в полосе фронтов, а что касается всего государства, то военные дела останутся у нашего милого военного министра, а гражданские - у министра внутренних дел и совета министров, кои и шага не сделают без моего слова...

Красивые глаза государя злорадно заблестели.

– Не волнуйся, дорогая!
– неторопливо продолжал Николай...
– Если он станет выходить из повиновения, я его немедленно смещу...

– Ах, Ники!
– капризно воскликнула Аликс, не думая сдаваться.
– Мосолов мне доверительно рассказал, а Аня подтвердила, что в Новой Знаменке у великого князя при "малом дворе" уже назначения делают... Притом в ведомства, к которым князь отношения не имеет... Эти противные черногорки Анастасия и Милица - даже прошения о помиловании принимают, словно Николаша царь, а не ты!..

– Да, да!
– подтвердил император.
– И Фредерикс мне говорил как-то на днях, что радость по поводу назначения верховным главнокомандующим приглушила у великого князя чувство ответственности и осознание трудности возложенного на него поручения...

– Вот видишь, Ники!..
– хищно выпалила царица.
– Хмель власти уже ударил ему в голову! То ли будет еще, когда в его руках окажется армия! Вспомни императора Петра Третьего, супруга Екатерины Великой!..

Царица затрепетала - ведь она напоминала супругу о своем любимом периоде российской истории. Николай недовольно поморщился.