Чтение онлайн

Подняв глаза на Николая, Сазонов удивился. Лицо царя, всегда такое спокойное и даже безразличное, сейчас выражало гнев. Видимо, Николай был крайне задет тоном своего родственника и содержанием его послания.

— Военные рассказали мне, — прокомментировал телеграмму Сазонов, — что германский генеральный штаб и его начальник фон Мольтке настояли перед императором Вильгельмом немедленно запустить машину мобилизации на полный ход, иначе они слагают с себя полномочия… Эти совершенно точные сведения передал нам один наш офицер, Соколов, находящийся сейчас в Германии…

Николай тягостно молчал, а потом сказал тоном обиженного ребенка:

— Вилли требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь желает прекращения нашей, не упоминая ни словом австрийскую. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требования Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной Австро-Венгрии. Это безумие!

Сазонов в душе торжествовал. Он понял, что царь вполне созрел для решения, нужного военным и ему. Сазонов понял также, что всему существу Николая Второго была противна сама мысль о войне с Германской империей, с Вильгельмом, да еще в союзе с республиканской Францией. Но сила обстоятельств была выше царя. И как ни жаль ему было рвать тесные узы дружбы, связывавшие его с Вильгельмом, как ни оттягивал он этот момент, приходилось принимать решение.

Царь молчал. Он только чертил что-то на бюваре вечным золотым пером. Крупные капли пота покрывали его лоб.

Сазонов вновь заговорил о том, что телеграмма Вильгельма лжива, что германский посол граф Пурталес только вчера был у министра и стало понятно, что война неизбежна, что в Берлине требуют капитуляции России перед центральными державами, которой империя никогда не простила бы государю… Царь молчал, и мучительный процесс размышления отражался на его лице.

Наконец он отложил перо и голосом, глухим от волнения, сказал:

— Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением!..

Сазонов снова бросился в атаку. Он усилил нажим. Зная религиозность и даже мистицизм самодержца, он решил действовать с этой стороны.

— Ваше величество, — начал он с жаром, — с нами бог! Вам не придется отвечать ни перед ним, ни перед историей за все кровопролитие, которое принесет с собой страшная война. Ведь она навязана России и всей Европе злой волею врагов, сил сатанинских, решивших поработить нас и союзников наших. Они хотят обречь нас на жалкое существование, зависимое от Срединных империй… Мы зажаты в тупик, из которого можем выйти только с поднятым мечом…

Генерал Татищев сидел ни жив ни мертв. Он также осознал всю серьезность момента и не пытался даже рта раскрыть.

Николай вперил свои глаза в одну точку где-то на поверхности вод. Потом словно вздрогнул, вздохнул и, оборотясь к Сазонову, с трудом выговорил:

— Вы правы… Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения неприятеля. Передайте начальнику Генерального штаб мое повеление о мобилизации.

Сазонов тут же встал и без всяких церемоний пошел в соседнюю комнату, где у адъютанта он заметил телефонный аппарат. Петербург включился сразу.

— Николай Николаевич! — сказал Сазонов Янушкевичу. — Его величество милостиво повелеть соизволил об общей мобилизации! Как вы меня слышите?

— Спасибо, Сергей Дмитриевич! — отозвался генерал. — Мой телефон испортился!..

Соколов много раз ездил в негласные командировки за границу, и всегда все проходило гладко. Но эта поездка началась с полупровала. В Эйдкунене, на германской пограничной станции, где происходила пересадка из вагонов широкой русской колеи «Нордэкспресса» в миниатюрные вагоны того же экспресса, но стоящие на европейской колее, начались первые неприятности.

Германский чиновник пограничной стражи, возвращая Алексею его паспорт, был особенно предупредителен и козырял совсем по-военному. Сразу после этого таможенник так тщательно перетряхнул небольшой багаж Соколова, словно искал в нем что-то особенное. Разумеется, он ничего не нашел, так как фальшивые документы Алексей должен был получить на перроне в Лейпциге от агента, которому они были пересланы еще вчера.

В довершение столь пристального внимания Соколов, открыв свой паспорт, увидел под описанием собственных примет еле заметную надпись тоненьким карандашом: «Полковник русского Генерального штаба».

Что это? Тот общеизвестный факт, что Соколов числится по картотеке германских пограничных властей? Или о нем поступило специальное сообщение в Эйдкунен от германской агентуры из Петербурга? И случайно ли осталась надпись в паспорте нестертой? Может быть, ему хотели дать понять таким образом, что бесполезно что-либо предпринимать в Германии? Обо всем этом следовало поразмыслить.

Ведь намеченная встреча в Лейпциге грозила смертельной опасностью человеку, который до сих пор не был на подозрении у контрразведчиков Германии. Но если не будет встречи, то с какими документами отправится Соколов дальше, в Карлсбад и Прагу, а может быть, и Вену, если потребуется встретиться с Гавличеком? Ведь из-за срочности командировки не было возможности подготовить запасной вариант. Стоя у окна своего купе и погасив в нем свет, чтобы даже в сумерках и ночью видеть военные приготовления на хорошо освещенных германских станциях, Алексей решил дать коллегам в Петербург шифрованную телеграмму через военного агента в Берлине о том, чтобы ему выслали новые документы в Штутгарт, в русскую миссию при дворе вюртембергского короля Вильгельма.

Германская империя состояла из союзных государств и княжеств, во многих из которых оставались еще традиционные посольства и миссии, как до объединения Бисмарком германского государства под владычеством Пруссии. Такие дипломатические представительства России существовали помимо Штутгарта в Мюнхене, Дармштадте, Дрездене, Карлсруэ, Веймаре и Гамбурге. Соколов остановился на столице Вюртемберга потому, что был хорошо знаком с тамошним российским посланником Сергеем Александровичем Лермонтовым, переведенным туда из Мадрида, где он был первым секретарем посольства. В Мадриде у Соколова бывали кое-какие встречи, и Сергей Александрович всегда отправлял его почту в Петербург экстренно, со своим курьером.

Теперь Алексей надеялся, что сможет получить в миссии документы, а затем уйти от наружного наблюдения, которое, безусловно, немцы поставили за ним из Эйдкунена. Оторвавшись от филеров в Германии, можно через нейтральную Швейцарию въехать в Австро-Венгрию под видом коммерсанта и провести нужные встречи в Карлсбаде, Праге и Вене, если Гавличек не сможет выехать из столицы.

Составляя мысленно новый план, Алексей внимательно наблюдал за дорогами и станциями, опытным глазом генштабиста подмечая малейшие детали мобилизации. Кое-что любопытное он заносил особым своим шифром, похожим на перечень сделанных расходов, в блокнотик. Через Берлин он намеревался передать эти сведения в той же телеграмме в Генштаб.

Выходя в Берлине из поезда под высокие своды Силезского вокзала, Алексей без труда обнаружил за собой слежку, но дразнить контрразведку не стал, поскольку ничем предосудительным в столице империи не собирался заниматься. Он взял такси и отправился на Унтер-ден-Линден, где в великолепном здании российского императорского посольства военный агент полковник Базаров располагал конторским помещением.

С Базаровым полковник засиделся до вечера. Сначала они подготовили и отправили телеграмму с наблюдениями Соколова по дороге. Запрашивать новые документы Соколову не потребовалось, так как в сейфе русского разведчика в Берлине хранился фальшивый паспорт, приготовленный для одного из агентов, похожего на Алексея. Встреча с этим агентом предстояла лишь через месяц. Спокойный и внешне флегматичный Павел Александрович рассудил, что за это время он истребует из Петербурга новый документ, а паспорт швейцарца — торговца хронометрами Ланга — вручил Соколову.