Чтение онлайн

– Лукас не так прост, – Берта присела на стул, за своё рабочее место, задумчиво закусив ноготь. – Он специально прикинулся профаном, ничего не понимающим в этой аппаратуре… И между тем, я уверена – он пришёл не просто так. Он ничего не делает просто так.

Женщина ударила ладонью по столу, вскинув взгляд к Коулу.

– С завтрашнего дня подключаем к проекту второй курс. И плевать, что они ещё ничего не понимают!

– Как бы остальные не воспротивились.

– Коул, кто «остальные»? Гантер возится со своими колбами и микстурами, Райнхард дал нам полную свободу действий, Адриан, Хезер и Сильвия на нашей стороне, а…

– А Лэнс?

– Лэнс – ещё глупый ребёнок. Он ничего не узнает. А даже если узнает – что он сделает? Парень слишком ослеплён верой в науку. В эту глупую бомбу замедленного действия, которую создали люди, когда им надоело жить в гармонии с природой и созерцать её мудрость, когда им захотелось показать, что они – короли мира и всего живого.

– Ладно, но почему второй?

– Потому что третий уже и так слишком пострадал от опытов. Скольких мы убрали, половину?

– Наверное, больше.

– И если бы не наши коррекции памяти – они бы уже давно всё поняли. И да, будь поласковей с Лэнсом. То, что ты зычишь на него, как на обычного практиканта, может довести парня до ручки. У него тот возраст, когда весь мир кажется враждебным. Ему нужно льстить.

– Ты женщина – ты и льсти.

– Давай без половой дискриминации. Если бы не моя тактичность – всё давно бы полетело к чертям, – Берта поднялась, ухватившись левой рукой – за правое плечо халата, а правой – за левое. – А теперь я иду спать. Приходится отвлекать внимание и отвлекаться этих глупых больных студентов, это выматывает.

– Ничего, когда мы создадим Alter Ego, никто уже не будет болеть.

– Твоя фраза достойна Лэнса.

– Только он бы вложил в эти слова иной смысл. Когда чистокровки идут на обследование?

– Послезавтра. Пусть как раз Лэнс всё сделает. Марк тебя не выносит. А девчонка не будет столь бдительной в обществе ровесника. Я знаю, что они не ровесники, но всё же. Я отвлеку на себя Марка.

– Я посторожу лабораторию.

– Тогда не желаю сладких сновидений.

21 сентября, 41 год

Я устала. Я так устала видеть снисхождение в их взгляде. Их жалость. Они не понимают – я этого не заслуживаю. Ведь я намного счастливей, чем они. Ведь я дышу – и дышу одним воздухом с ним. И он рядом. Всегда рядом. Так к чему мне их выдержка, их здоровье? Их пустое, никому не нужное здоровье…

Почему они смотрят на меня так? Почему не могут просто вколоть лекарство – и уйти? Откуда эта подозрительная жалость, которая так угнетает Марка? Ведь если они меня жалеют – значит, меня нельзя спасти. Я знаю это и без их взглядов, но всё же, к чему лишний раз напоминать? Напоминать, что мой организм на пути разрушения. Люди как-то живут с этим чувством – и не жалеют друг друга. Не щадят. Каждый день, каждый час, каждую минуту они переживают этот процесс медленного распада, который в конечном итоге приведёт к исчезновению их физической оболочки. Люди верят, что есть что-то ещё. Что есть душа. Марк никогда не говорит об этом, он верит лишь в то, что способно поддержать нашу жизнь. И между тем – как он наивен. Как он не приспособлен к жизни. Как он из неё выброшен… Как мы оба из неё выброшены. Так странно – жить на обочине мира и осознавать это. Только эта мысль перестала приносить боль. Как это хорошо – однажды принять идею о неизбежности исчезновения и жить каждый момент. Жаль, Марк не всегда это ценит. И иногда злится. Как глупо растрачивать своё время на злость. Ведь она разрушает то, что и так уже находится в процессе разрушения.

* * *

– Добрый день, миледи.

Дора подняла взгляд, перестав писать что-то в своём дневнике. Она медленно закрыла его, свободной рукой. Ко второй шёл едва заметный проводок капельницы. В палату зашёл Лэнс. Юноша обратился к Марку, который сидел на стуле рядом, читая до его прихода книгу:

– Капельница почти закончилась, я приму миледи, а вас искала Берта. Вы уже сдали кровь?

– Нет. Прошлый запас закончился?

– Увы, у нас была неудачная проба лекарства, и большая часть вашей переливной крови испортилась.

Марк взглянул на Доротею, та ему кивнула. Юноша поднялся, убрав маленькую книжку под пиджак и направившись к двери, но остановился уже возле неё, обернувшись:

– Но если Берта ищет меня – кто проведёт осмотр?

– Я.

– Вы не девушка.

Лэнс невольно нервно улыбнулся.

– Тонко подмечено. Обещаю, вашей супруге ничто не грозит.

Марк ещё несколько долгих секунд смотрел в глаза Лэнса, но когда его тихонько окликнула Дора – он кивнул и удалился. Он учился сдерживаться и не устраивать в госпитале истерик. Последняя была месяца два назад, когда кто-то неудачно ввёл Доре иглу, и на её бледную кожу брызнула кровь. Тогда юноша рвал и метал, крича, что у неё и так не слишком много крови – а они проливают бесценные капли. Сам же он готов был отдать всю свою кровь для переливания девушке. На этой базе и готовилось странное лекарство – из смешения больной, светлой крови Доры и здоровой, яркой крови Марка. Он не спрашивал, почему он сдавал её так часто и в таких объёмах – он быстро восстанавливался. Казалось, его здоровья хватало на них двоих…

Лэнс прошёл к койке, стараясь не смотреть на Дору, и перекрыл капельницу, после наклонился и приподнял тонкую руку девушки, чтобы вытащить из неё иглу.

– Благодарю.

Иногда юноша не узнавал голос девушки – он становился слишком взрослым для её внешности. Но сразу становилось понятно: она уже взрослая супруга не менее взрослого вампира.

– Позволите помочь?

Лэнс присел на корточки, взяв в руки туфельку Доры. Девушка запоздало кивнула. Надев туфли ей на ноги, Лэнс помог ей подняться, осторожно поддержав, когда ту повело. Он знал, что если будет касаться её больше положенного – Марк его уничтожит.

– Пройдёмте в кабинет.

Лэнс отвёл Доротею в кабинет, который был неподалёку – его отдавали практикантам, но поскольку сейчас доверяли лишь ему, кабинет находился в его распоряжении. Юноша знал, что Марк не оставит девушку надолго, поэтому постарался сделать всё быстро.

– Я вас послушаю, хорошо?

Доротея кивнула, но не пошевелилась. Лэнс не знал, как намекнуть ей, что нужно раздеться, и лишь через несколько секунд вспомнил странные слова Берты, полные недовольства: «Эта девица ничего не носит под платьем. Весь её костюм словно крепится к её телу и спадает, стоит расстегнуть платье. Странные существа…» Лэнс растерянно огляделся, после взял полотенце и рассеянно протянул его Доротее.

– Вот, вы можете прикрыться. Прошу прощения, что вынужден причинять такие неудобства… но Берта очень занята, а в остальном девушек в госпиталь почти не допускают.

Дора вновь кивнула, приняла полотенце и повернулась к нему спиной, словно чего-то ожидая. И Лэнс понял, чего именно. Он вновь взял себя в руки и расстегнул сзади платье девушки. Та спустила его до пояса, верней, оно само скатилось – пришлось его удержать, и после – прикрыла грудную клетку полоской полотенца. Лэнс послушал девушку спереди, стараясь не смотреть на неё и концентрироваться на своей работе, но когда она вновь обернулась к нему спиной, палец съехал со стетоскопа и случайно коснулся её бледной кожи. И юноша невольно поднял взгляд, так как наклонился, чтобы послушать свою пациентку.

Чёрные пряди щекотали тонкую шею, не доставая до покатых плеч. Лопатки и изящные позвонки были видны через прозрачную кожу, повторяя линию аристократической осанки. Впрочем, покатость плеч придавала образу Доры некую утомлённость и флегматичную грусть. Лэнс ощутил, как у него пересохло во рту. Девушка чуть обернулась, так и не взглянув на юношу, но в этом коротком жесте был немой вопрос. «Маленький чёрный лебедь…» Доротея не воплощала собой женскую красоту, она не пылала здоровьем, пышными формами, у неё не было ни широких бёдер, ни сколько-нибудь значительной груди. Но между тем – ей невозможно было не восхищаться. Она сочетала в себе несочетаемое. Лёгкие, невесомые, невинные формы ещё только начинавшей расцветать свежей девушки – и взрослый, полный пьянящей женской мудрости взгляд. Этот взгляд настоящей женщины, который видел насквозь, который был связан с тонкими нитями души, улавливавшими каждое мимолётное движение окружающего мира. И между тем – она словно бы оставалась ребёнком. Чёрная чёлка бросала на глаза лёгкую тень, и белая кожа становилась мраморной, фиксируя расплывчатый взгляд фиалковых глаз. Она была идеалом. Нереальным идеалом…