Чтение онлайн

Низко опустив голову, защищая лицо рукой, добралась Эйхо до стены из валунов. В свете фонарика бьющиеся о них волны наводили ужас. Эйхо стиснула зубы. В памяти всплыло, как ясным тихим днем на джерсийском пляже ее схватило и потащило невесть куда, как рвануло назад и перевернуло вверх тормашками, едва не утопив в напичканном песком подстилающем течении.

Однако она продолжала шагать. Взобралась на стену и свесилась вниз, глядя на чудовищные волны. Холод стоял лютый. Несмотря на капюшон и плащ, Эйхо вымокла до нитки и дрожала так сильно, что, перебираясь по валунам, боялась выронить из рук фонарик. Она высматривала внизу расщелины, куда он мог упасть, как только волна медленно откатывала назад.

Вот что-то… что-то живое, вроде зверька, попавшего в брошенный пластиковый пакет. Но… нет! Эйхо вдруг поняла, что луч фонарика осветил… лицо. А пластик вовсе не пластик, а белая сорочка Рэнсома. Тот лежал, раскинувшись, на спине в нескольких шагах от нее, оцепеневший, но в сознании. Ресницы его задрожали, когда свет упал на лицо.

Эйхо сползла с валуна, отыскала опору, просунула руки ему под мышки и потащила.

Одна нога Рэнсома, подвернувшись, застряла между камней. Эйхо не знала, сломана нога или нет — все силы уходили на то, чтобы как-то эту ногу высвободить. Она торопилась, силы убывали быстро. Приходилось сражаться и с ним, и с бурей. Да еще не отпускало чувство, будто за спиной пока еще далеко в море, но постепенно подбирается все ближе нечто такое громадное по своей темной силе, что способно обоих затянуть в чудовищный провал, как опрокинувшийся дом.

— Ну же!

Эйхо наконец высвободила его и яростно подтолкнула к верхушке каменной стены. Фонарик выпал-таки из руки, но это уже не имело значения. Кругом полыхали молнии, а темная масса моря шла прямо на них. Эйхо не осмеливалась смотреть назад.

Что бы ни случилось с ногой, Рэнсом мог двигаться. Они брели к дому, подхлестываемые ветром, когда грозная волна обрушилась на стену, перемахнула через валуны, протащила обессиленных людей шагов на тридцать и только тогда угомонилась.

Когда Эйхо вновь разглядела лицо Рэнсома под озаряемым сполохами небом, оно было синим, но глаза — открытыми. Он силился что-то сказать ей непослушными губами.

— Что?

В паузах между содроганиями и всхлипываниями Рэнсом сумел произнести:

— Я н-н-не с-стою эт-того, п-поймите.

Горячий душ, сухая одежда. Суп и кофе, когда они вновь увиделись на кухне. Усадив Рэнсома на табуретку, Эйхо заглянула ему в глаза, отыскивая следы сотрясения, потом обследовала порез на лбу размером с большой палец и достаточно глубокий, чтобы остался шрам. Она квалифицированно обработала рану. Рэнсом прихлебывал кофе, держа кружку в твердых руках, и достаточно резво следил за каждым движением, чтобы избавить Эйхо от всяческих волнений по поводу возможного сотрясения мозга.

— Где вы научились этому? — спросил он, касаясь жгута на ране.

— Я росла сорванцом и часто дралась. Родители не всегда оказывались рядом, вот и приходилось себя латать.

Он вопрошающе коснулся указательным пальцем шрамика у нее под подбородком.

— Уличный хоккей, — пояснила Эйхо. — А этот… — Она подняла мешковатый рыбацкий свитер так, чтобы виден был шрам побольше прямо под грудью. — В палочки играли. Я через пожарный кран кувыркнулась.

— К счастью… с вашим чудесным лицом ничего не случилось.

— Благодарить нужно Бога. — Эйхо сложила аптечку и, разлив по большим тарелкам креветочный суп, уселась, широко расставив ноги, на соседнюю табуретку. — Мне надо бы коленки осмотреть, — произнесла она будто в раздумье. И прежде чем опустить ложку в свою тарелку, сказала: — Вам обязательно надо поесть.

— Может быть, немного погодя. — Рэнсом откупорил бутылку бренди и налил себе немного в кофе.

Эйхо, склонив голову, беззвучно прочла молитву, перекрестилась. И жадно принялась за суп.

— И Бога нужно благодарить за то, что спас нам жизнь.

— Я там, на камнях, больше никого не видел. Только вас.

Эйхо потянулась за коробочкой, где лежали щипцы для устриц.

— Вам неудобно со мной?

— Что вы имеете в виду, Мэри Кэтрин?

— Когда я о Боге говорю.

— Я нахожу это… подкупающим.

— Но вы в него не верите. Или верите?

Рэнсом помял болевшее плечо.

— Я верю в двух божеств. В божество творящее и в божество разрушающее. У вас хороший аппетит, Мэри Кэтрин.

— Почти не ела ничего. Я не люблю есть одна по ночам.

— Простите меня за… столь долгое отсутствие.

Эйхо задумчиво посмотрела на него.

— Теперь у вас все будет хорошо?

Он выпрямился, соскользнул с табуретки, встал у нее за спиной и легко накрыл ладонью затылок.

— Думаю, вопрос в том… после вашего сегодняшнего приключения… будет ли у вас все хорошо… со мной.

— Джон, вы пытались убить себя?

— Не уверен. Только не помню, о чем думал, находясь там. И еще я не уверен, что способен объяснить, каким образом оказался голым на полу душевой, растертый до того, что порозовел как вареный рак.

Эйхо опустила ложку.

— Послушайте, я разрезала одежду ножницами и затолкала вас под душ. Ну и слегка растерла, чтоб восстановить кровообращение. Ничего личного. Мне показалось, лучше это проделать, чем нет. Одежду я вам оставила, а потом поднялась наверх и сама душ приняла.

— Вы, наверное, окоченели почти как я. Но сначала помогли мне… И в самом деле твердый орешек.

— Вы были на холоде больше меня. Насколько, я не знала. Зато понимала, что переохлаждение способно убить вас в считанные минуты. А все симптомы были налицо.

Эйхо снова принялась есть, взяв ложку в левую руку, поскольку чувствовала, что правая вот-вот онемеет — та уже около часа отказывалась повиноваться.

Одежду с Рэнсома девушка срезала потому, что хотела увидеть его нагим. Не из-за похотливости. Она была напугана и сердита, желала отдалить себя от его чреватого смертью недомыслия и жесткой реальности той силы, что толкнула Рэнсома в одной сорочке и босым замерзнуть или утонуть среди скал. Голый и полубезумный — такой Рэнсом в ее сознании сильно утратил свою значимость. Сидевший на полу душевой и вздрагивавший от льющейся на него горячей воды, он был для нее подобием безымянного субъекта в классе жизни, который можно рассматривать объективно, без надлежащих эмоциональных затрат. Это дало ей время на осмысление ситуации. И на решение. Если то было всего лишь творческое бессилие, она готова помочь. В противном же случае вполне может оказаться на борту парома, отходящего от острова с восходом солнца.

— Мэри Кэтрин?

— Да?

— Мне не доводилось любить женщину. Ни одну. Никогда. Но, может быть, я влюблен в вас.

Ну, это чересчур банально, подумалось ей, чтобы отнестись к его словам серьезно. Комплимент, который, как ему казалось, он задолжал. Но и не сказать, чтобы мягкий нажим его ладони на затылок был ей неприятен. Он успокаивал, а у нее болела голова.

Эйхо оглянулась на Рэнсома:

— У вас, наверное, биполярное расстройство, так ведь?

Диагноз не удивил его.