Чтение онлайн

Спрашивается: а кто все-таки виноват в этом происшествии?

Услышь мальчонка дома все, что он слышал, но еще и четкую, рассчитанную на его уровень знания жизни, оценку: анонимное сочинительство — сочинительство позорное. Это — оружие трусов и негодяев! Никогда бы в жизни ему и в голову не пришло написать такое письмо. Все мальчишки хотят быть героями, а не подлецами.

Выходит, виноваты родители?

В той мере, в какой они не сумели оценить возможностей своего восьмилетнего отпрыска, не предугадали последствий, — виноваты, но только в этом, а не в том, что вели разговор при ребенке.

Не сомневаюсь, что и в вашем арсенале найдутся аналогичные примеры, которые лишний раз подтвердят: говорить при детях можно обо всем, если помнишь: они нас слышат.

Мы очень охотно рассуждаем о шансах киевского «Динамо» в новом сезоне, готовы ночи напролет толковать об инопланетных пришельцах, обсуждаем каждый новый слух о чудесах Бермудского треугольника и часто избегаем разговоров о собственных детях…

Замечали?

Мы готовы похвалиться музыкальными успехами дочки, районным рекордом сына, можем поставить себе в заслугу академические успехи наших ребят и очень-очень неохотно делимся опытом воспитания. Вроде бы стесняемся этой темы.

Не потому ли это происходит, что нередко чувствуем себя виноватыми перед детьми, и прежде всего в том, что уделяем им мало внимания, перекладывая всю заботу на детский сад, на школу?

Примеров откровенного разговора между родителями о том, что мы делаем для детей как надо, а в чем ошибаемся и почему, я знаю, к сожалению, очень немного.

Николай Николаевич Фрязев, директор небольшой школы в железнодорожном поселке, беспокойный, постоянно озабоченный ребячьими делами человек, — мой добрый приятель. Как-то он позвонил мне и тоном, не допускающим возражений, сообщил, что я должен быть в поселке, где нам предстоит присутствовать на собрании в депо…

— На каком собрании? — не понял я. — Что там надо будет делать?

Николай Николаевич повторил только время, в которое он меня ждет, и распрощался.

Была пора золотой осени, робкой, в серебристых паутинках, дрожащих под ветром, с тем едва ощутимым чувством тоски, приходящим прозрачным, еще солнечным, но неверным сентябрем…

В предписанный Фрязевым час я приехал в поселок и очутился в комнате отдыха локомотивщиков.

В просторном уютном помещении было полно незнакомых мне людей. Собралось тут человек сто пятьдесят, а может, и все двести.

Судя по едва заметным признакам, собрание тянулось уже долго. Наше появление прошло незамеченным, пока председатель собрания не объявил:

— А теперь — слово директору поселковой средней школы Николаю Николаевичу Фрязеву, и на этом закончим, товарищи.

В зале раздался шумок. Правда, я не успел оценить какой — недовольный, нетерпеливый, настороженный, но во всяком случае — за это могу поручиться — шумок был не радостно-приветственный.

Николай Николаевич поднялся со своего места и заговорил умышленно тихо, заставляя прислушиваться к его словам:

— Займу пять — семь минут. Хочу вам прочитать ученическое сочинение, написанное на прошлой неделе. Тема: «Лучший день минувшего лета».

Признаюсь, я ничего не понял: для чего читать школьное сочинение этим усталым людям, почему это делать на их рабочем, а, скажем, не на родительском собрании?..

— Значит, читаю, — сказал Фрязев и начал читать: — «Какого числа был у меня самый лучший день, я не запомнил. Или забыл. Но это, я так думаю, не очень важно — все равно день уже прошел…

Вообще-то отец мне всегда обещает: вот будет время, пойдем рыбу ловить. А то, говорит, можно в лес. Но потом его вызывают в депо. Он кого-то там подменяет. А я сижу и жду. Или еще, бывает, приходят люди. Ну, не гости, а так. У них разговор. Тогда он опять не может. И когда выпивает, не может. Если еще играет в карты или стучит в домино, то тоже не идет.

Когда отец ругает маму, он и на меня злится. Не разговаривает со мной и в это время и еще потом.

А когда он „в себе“, сразу обещает: „Пойдем, пойдем!“

Один раз мама ему сказала: „Обещанного три года ждут. Три, а не десять!“ Это потому она сказала, что мне как раз десять.

Но в тот день он пришел трезвый…»

Здесь я взглянул в зал.

Странное дело: те самые люди, что несколько минут назад выглядели и непринужденными, и нетерпеливыми, и достаточно уверенными в себе, сидели теперь понурившись, сосредоточенно глядя перед собой, а человек по крайней мере с десяток — и вовсе опустив головы, избегая чужих взглядов…

Подумал: видать, знакомая история. И не случайно читает Николай Николаевич ребячье сочинение именно здесь. Правда, не совсем ясно, чего именно он добивается: хочет разжалобить отцов, пристыдить?..

— «…он пришел трезвый и сказал: „Идем“.

Я сначала не поверил, а потом поверил. И мы пошли в лес.

В лесу было много деревьев. Хорошо пахло. Я видел одну белку. Она сидела на елке, высоко. Красивая, как на картинке. Сидела и ничего не делала. Просто так смотрела на деревья.

Мы шли долго. Лес все не кончался. Отец стал спрашивать, устал я или нет.

Я врал и говорил: нет. А на самом деле устал. Еле иоги тащил, но не хотел ему говорить. Чтобы не дразнил. И чтобы не сказал: „Куда тебя в лес брать… Тоже мне ходок!“

Как мы пришли в деревню, я даже не заметил;

Проснулся от холода и увидел: лежу на сене, наверху — звезды, рядом спит отец. Я подполз к нему. И опять заснул.

Только не было на самом деле такого дня. И все я это придумал, чтобы написать. А если бы такой день был, то он стал бы самым-самым хорошим, и такое число я никогда бы не забыл!»

Дочитав сочинение до конца, Николай Николаевич сказал:

— Все. — И сразу шагнул по направлению к выходу.

Из зала раздалось:

— Кто писал? Фамилия?

— Не скажу, — ответил Фрязев.

— Почему?

— А пусть вас совесть помучает! Папочки… Кто, по-вашему, детей должен воспитывать — школа? комсомол? А сами вы что делать будете?

В этот вечер мы еще долго разговаривали с Николаем Николаевичем у него дома, и я записал тогда на случайном листке бумаги, для памяти:

1. Не врите детям, не врите при детях!

2. Обещал — сделай. Не уверен, что можешь, — не обещай, скажи: попробую, постараюсь.