Внук Персея. Сын хромого Алкея
Шрифт:
Пелопс мертв, возражает Амфитрион.
«Сердце не выдержало? — размышляет отец. В голосе Алкея нет иронии. — Любимца прикончили, убийц очистили… Стариковское сердце — ниточка. Дерни, и порвешь. Но что, если я был прав? Вдруг Пелопс просто умер от старости? Втиснул Атрея с Фиестом в наши земли, посадил яблоньку, да не дождался плодов?»
«Отец, ты во всем видишь…»
«Я вижу во всем. Если Пелопидам отдали во владение Мидею — почему они сиднем сидят в Микенах? Почему не уезжают в дарованный удел?»
За отцом — море. От берега к горизонту — золотой всплеск. Вяжет по рукам и ногам, прорастает в жилы, в суставы. Вьется в мозгу блестящим волоском. Златой Дождь? Зевс напоминает потомкам, в каком облике он явился к Данае? Нет, море — вотчина Посейдона, Колебателя Земли. Зевс явился бы над морем, в туче-эгиде…
«Вставай, — ворчит Тритон. — Светает…»
Пора в дорогу.
Кафиатский камень. Родник в овраге так силен, что вода взмывает к небу. Брызги — горный хрусталь. Над оврагом — отвесная скала. Вокруг скалы — город Феней. На скале — фенейский акрополь. Укреплений, считай, нет. Зачем? Лишь безумец отважится штурмовать высоту. А город пусть горит, не жалко. Вокруг города — холмы. Между двумя ближайшими — стадион. Прямо на стадионе колесница ломается. С оси слетает колесо. Знак? Сердце болит. Знак? По коже — мурашки. Дрожат колени. Голова идет кругом.
Знак?!
Говорят, такое бывает, когда пройдешь по своей будущей могиле [48] . Еще говорят, что видели. Да, отряд молодых людей. Да, сердитых. Одеты дорого, сразу ясно — знатные люди. Мчались на восток, от границы с Аркадией. Конечно, здесь уже Элида. Восточная Элида, не сомневайтесь.
«Догнали,» — подмигивает Тритон.
Еще нет. Еще не догнали.
«Догоним, да…»
6
Угрюм берег Элиды. Меловые утесы — расшатанные зубы старца. У изножья плещет слюна прибоя. Заросли маквиса — неопрятная, серо-зеленая плесень. Выше торчат моховые шапки сосен. Песчаные проплешины, изломы скальных хребтов. Запах гниющих водорослей. Требовательные вопли чаек.
48
Амфитрион ошибся. Он прошел не по своей могиле, а по будущей могиле своего сына Ификла. Будучи раненым в сражении с элейцами, Ификл умрет в Фенее и будет похоронен на холме, возле стадиона.
Чем здесь промышлять? Кого искать?
Разве что смерти.
Видимо, те, кто направлял сейчас одинокую ладью к берегу, думали так же. Край открытый, безмолвный. До ближайших утесов — семь-восемь стадий. Холмы, поросшие дроком и тамариском, еще дальше. В иных бухтах сыщется рыбацкий поселок, завалящая хибара, дымок от костра. Тут же ищи-свищи — ничего. Галька да песок, да валуны высотой по колено. Засаду не спрячешь. А побегут от холмов — мигом на борт, весла в руки.
И поминай, как звали.
Звали молодых людей, что высадились с ладьи, озираясь по сторонам — Хромий, Тиранн, Антиох, Херсидамант, Местор и Эвер. Это если по отдельности. Если в каждом видеть человека, подобного листьям в дубравах. Всех же вместе, скопом, звали просто: сыновья Птерелая Тафийца.
— Попомни мои слова: струсят!
— Приедут! Никуда не денутся!
— Они должны быть где-то рядом. Ты видишь кого-нибудь?
— Может, мы местом ошиблись?
— Место верное…
— Вот она, Триада: Клык слева, Палец справа. И Кронион — за холмами.
— Сухопутные крысы заблудились?
— Они в трех соснах…
— Вон они!
От холмов к берегу шли люди. Юноши, подобные тем, кто ждал их у кромки шипящего прибоя. Впрочем, имен было больше: Горгофон, Амфимах, Филоном, Номий, Лисином, Перилай, Анактор, Еврибий — и малыш Ликимний. Это если помнить, что каждого рожала мать. Знать, что судьбы всем наособицу спрядены. А подбей общий итог, и выйдет: сыновья Электриона Микенца.
— Их девять!
— Девятый — ублюдок. От рабыни.
— Ха! Побоялись ввосьмером — против нас шести!
— Сопляка взяли…
— Да хоть дюжина! Я этих сосунков…
Сыновья Птерелая впитывали шум волн за спиной, будто пьяница — вино. Море рядом, море на их стороне. По пути братья принесли жертву Посейдону, Черному Жеребцу. Прадед-Олимпиец поможет в битве, дарует победу! Сыновья Электриона остановились напротив. Старший, Горгофон, стащил с головы глухой конегривый шлем, утер пот со лба. Был похож на Арея-Губителя, стал похож на своего близнеца Амфимаха. Одно лицо, одна стать. Одна кривая ухмылка на двоих. По дороге братья принесли жертву Зевсу, Златому Дождю. Прадед-Олимпиец поддержит, осенит любимцев косматой эгидой! Младшие Электриониды обшаривали взглядами море. Не приплыли ли телебои с подмогой? С подлых пиратов станется! Сыновья Птерелая до рези в глазах всматривались в холмы. Вдруг движется отряд на помощь к микенцам? Подлость их хорошо известна…
Нет, не виднелось меж пологих волн паруса или чернобокого силуэта. Пусты были и холмы. Чужая нога медлила ступить на плоскую, как лепешка, отмель — место великой битвы, великой славы.
— Радуйтесь, псы мокрозадые!
— Пора вам сдохнуть!
— Радуемся, пожиратели дерьма!
— Заждались вас в Аиде!
— Уж не вы ли нас туда отправите, мальки лупоглазые?!
— Обосрётесь!
— Пуп треснет!
А ветер, громогласный аэд, слепой к прозе жизни, разносил брань далеко по округе, перекладывая ее на чеканный язык веков:
— Пьяница жалкий с глазами собаки и с сердцем оленя! Ты никогда ни в сраженье отправиться вместе с народом, Ни очутиться в засаде с храбрейшими рати мужами Сердцем своим не решался. Тебе это кажется смертью [49] …И вновь земное:
— Расчирикались, птенчики!
— Большой подвиг — цыплятам шейки свернуть…
— Лишай соскребите, шелудивые!
— Ой, да они уже! Чуете, как от них воняет?
49
Гомер, «Илиада» (пер. Н. Гнедича).
— Далеко Живущие! С вами близко жить невтерпеж…
Порыв ветра и впрямь принес с собой отвратительную вонь. В полутора стадиях отсюда в море впадала илистая Миния. Ее воды и были источником миазмов. Амфимах демонстративно зажал нос, и Электриониды заржали табуном жеребцов. Колесницы они бросили в холмах: ближе не проедешь, колеса увязнут. Сильные ветры задерживали течение Минии, нанося кучи песка с моря к устью. Пропитан водой с обеих сторон — морской и речной — песок был опасен не только повозкам и вьючным животным, но и самоуверенным людям. Впрочем, как известно, истинный герой смеется над опасностью. Громко смеется, от души; если судить по микенцам, чересчур громко. Так ли хохочут бойцы на пороге битвы? Первой настоящей битвы в их жизни, и, возможно, последней? Ледышка в животе; ноют мышцы, закостенев от напряжения; сердце кузнечным молотом бухает в груди. Все чувства обострены: краски ярче, запахи острее, звуки оглушают…
Сыновья Электриона не признались бы даже самим себе: они хорохорятся от страха. Им не было страшно, когда они соглашались на вызов телебоев. Не было страшно, когда гнали колесницы через весь Пелопоннес. На каждой колеснице ехали ярость, честь и жажда подвига. Но сейчас, лицом к лицу с врагами, затылков коснулся зябкий сквозняк — дыхание железных крыльев Таната. Вкупе с холодом могилы сквозняк нес омерзительную вонь, сходную с той, что источали воды Минии.
Смрад разложения.
— Это мы-то обосрались? А кто вдевятером приехал?