Чтение онлайн

— Ты басилей, — вздохнул Амфитрион. — Ты думаешь в точности, как они.

— Кто?

— Басилеи Пелопоннеса.

— Поход на телебоев? — спросил басилей Тегеи.

— Надо подумать, — сказал басилей Мантинеи.

— Надо подумать, — сказал басилей Птолиса.

— Надо подумать…

— Мне нужен ответ, — сказал Амфитрион. — Я должен знать, на кого могу рассчитывать.

— Нет, — сказал басилей Спарты.

— Нет, — сказал басилей Орхомена.

— Нет, — сказал басилей Коринфа.

— Нет…

— Что — «нет»? — спросил Амфитрион. — Вы отказываетесь присоединиться к походу? Или отказываетесь дать немедленный ответ? Что вам нужно, чтобы принять решение сейчас?

— Дай клятву, что никогда не сядешь на тронос Микен, — сказал басилей Фенея. — Я не хочу, чтобы однажды Амфитрион, ванакт микенский, встал под фенейскими стенами.

— Дай клятву, что не сядешь на тронос Тиринфа, — сказал басилей Кафии. — От Тиринфа до Микен — один шаг. Я не хочу, чтобы ты пришел в Кафию с бронзой в руке и славой за плечами.

— Дай клятву, — сказал басилей Коринфа. — Иначе ты всех нас приберешь к ногтю. Ну и что, что уже клялся? Мне тоже поклянись.

— И мне…

— Клянусь, — сказал Амфитрион.

— Арголида согласна.

— Лакония согласна.

— Ахайя согласна.

— Аркадия согласна.

— Мессения согласна.

— Элида согласна.

Они боялись очистить изгнанника. Боялись, что очищенный изгнанник вернется живым кошмаром, новым Пелопсом Проклятым, объединителем Пелопсова Острова. Но если очистим не мы, и если впоследствии не вернется — отчего же не пограбить, поживиться за компанию с чистым, как родниковая вода, изгнанником? Ты только убей Птерелая, говорили они. Убей Неуязвимого. Ты — внук Персея, ты сможешь.

«Сможешь ли?» — сомневались их глаза.

— Отречься от власти ради похода? Взвалить на себя сотню клятв ради выполнения одной-единственной? Твой дед мог бы гордиться тобой. Мало кто на такое способен.

Креонт опустился в кресло. С нажимом провел ладонью по резному подлокотнику. Ощупал пальцами голову дракона, венчавшую дубовый поручень. Словно хотел удостовериться, что его собственный тронос никуда не делся.

— Великая жертва, друг мой.

В голосе басилея звенело неподдельное сочувствие. Хотя в душе Креонт был рад, что избавитель Фив от Тевмесской лисицы останется в городе. Фивам нужен полководец, а желать лучшего, чем Амфитрион Персеид — судьбу гневить!

Сын Алкея пожал плечами:

— Отец говорил: «Ты мыслишь как воин, а не как правитель». Из меня вышел бы скверный ванакт. И Тиринф я бы вряд ли обрадовал своим правлением. Возможно, мои дети или внуки… Насчет детей я клятвы не давал.

Шел корабль из Афин, под черно-желтым парусом.

Выбравшись из фалерской гавани, он проскользнул между Элевсином и островом Саламин, да так ловко, что гребцы правого борта могли любоваться элевсинским святилищем Деметры Скорбящей, а гребцы левого — храмом Артемиды Ликующей, воздвигнутым на скалистой круче Саламина. Впрочем, гребцы, чурбаны этакие, большей частью утирали пот да пялились в голые спины сидящих впереди. Затем корабль двинулся мимо бухт Эпидавра, сверкающих золотом тончайшего, веками просеянного песка, вдоль юго-восточного побережья Арголиды, и — лишь мелькнули пляжи Навплии, где голые мальчишки играли в Персея и Медузу — продолжил огибать Пелопоннес, идя у скудных, малонаселенных берегов южной Лаконии. Парус, похожий на брюшко осы, видели там, где мутный, взбаламученный Эврот впадает в Лаконский залив; трепеща веслами-крылышками, оса пролетела у края белой, похожей на козий сыр, Левкойской равнины, нырнула в другой залив, Мессенский, поглазела издали на мыс Корифасион, где над пучиной высился акрополь гордого Пилоса, метнулась на север, вплотную к болотистым отмелям Элиды, чуть помедлила у входа в Крисейский залив, который многие уже называли Коринфским — и вгрызлась в соленую мякоть, узким, извилистым путем проникая между северной макушкой Острова Пелопса и набрякшим выменем дойной коровы-суши: Акарнания, Фокида, Беотия…

Путь корабля был безопасен. Редкие пираты, кто встречался осе-путешественнице — телебои или другие любители веселой поживы — по осадке ладьи видели, что груза на борту нет, зато есть большие заботы при малой добыче. Гребцы, мускулистые здоровяки в шрамах, трудились не за страх, а за совесть, и рубцы их вряд ли были отметинами рабов, знакомых с кнутом надсмотрщика. Такие дерутся до последнего. Да и стоило морским разбойничкам подлететь к осе ближе, чем следует, как сразу неподалеку объявлялись другие корабли: лаконские, пилосские, элидские. Кидаться в бой не спешили, но ясно намекали: плывите мимо, люди добрые!

Не про вашу честь осы летают.

Тем временем корабль под черно-желтым парусом бросил якорь в гостеприимной гавани близ Фисбы, города в южных предгорьях Геликона, славных тучами диких голубей, столь чудных, если запечь их в румяных пирогах. Когда б судно и впрямь, подобно осе, могло летать по воздуху — или хотя бы ползать по земле — оно гораздо быстрее добралось бы из Афин в Фисбу, и не пришлось бы делать крюк вокруг Пелопоннеса. Но кораблей с крыльями еще не придумали, а если придумают, так боги возревнуют. Вскоре гнездо Афин покинула другая оса, третья, а за ними — сразу две, а там и следующие. Маршрут они знали назубок, и гавань у Фисбы быстро сделалась тесной для трех десятков афинских ладей, вытащенных на берег.

Хоть тащи корабли волоком в близкие Фивы.

— Ну уж нет! — возмутились Фивы. — У нас и так повернуться негде!

И впрямь, в Фивы шли наемники отовсюду. Спешили локры — лучники в стеганых доспехах. Сотрясали землю фокейцы, воинственные горцы с копьями наперевес. Часть афинских гребцов также отправилась в город, основанный Кадмом Убийцей Дракона — надев тяжелые, украшенные чеканкой латы, гребцы преобразились. Из Тиринфа явился отряд ветеранов, лихих головорезов, хрипло оравших на всю округу: «Хаа-ай, гроза над морем…» Подтягивались беотийцы, изострив лезвия мечей. Семь городских ворот, что ни день, принимали гостей. Дым от жаркого вздымался к небесам. Блудницы ходили враскоряку, но большей частью лежали на спине, умножая трудовые сбережения. В харчевнях гремели кости — сокровища телебоев, завоеванные в мечтах, переходили из рук в руки. Золотой дым плыл над Фивами, смущая умы.

— Так долго продолжаться не может, — сказал басилей Креонт.

— Да, — согласился Амфитрион.

— Еще день, и они пойдут на штурм акрополя.

— Не пойдут. Завтра выступаем.

Мед тек с отрогов Парнаса в Крисейский залив, мед и яблочный сок. Западнее Фисбы, возле священных Дельф, гора сходила к воде ступенями, достойными бога — словно кудрявый Аполлон, пируя с Музами на своем личном, двуглавом Олимпе, заранее подготовил путь отступления, каким мог бы сбежать в море, к дяде Посейдону, от гнева ревнивого отца. Солнце, пойманное в ловушку, трепетало между парнасскими вершинами, превращая небо в соты, а облака — в дворцы. Ветер, не чинясь, надувал паруса. Бездельничая, гребцы любовались медовым приливом — и молили Аполлона о даровании победы.

— Птерелай могуч, но глуп, — рассудил рыжий медвежонок Аркесий.

Слышать от юного годами сына Кефала такое обвинение, брошенное знаменитому вождю телебоев, было бы смешно, когда б не спокойное, серьезное лицо парня: броня от насмешек.

— Нет, не глуп, — исправился рыжий. — Горд, и слишком. Зря он сунулся на Пелопоннес. Жажда владений, попытки захвата чужих земель… Грабят все. Сильный отбирает у слабого. Это свойственно человеку, как волку свойственно резать овец. Кто жалуется богам на несправедливость? — глупец. Но волк бесчинствует на пастбище или в овчарне, прокравшись туда ночью. Когда же волк врывается к тебе в дом и, скаля клыки, рычит: «Отдай-ка мне зал и три кладовые!..»