Воды любви (сборник)
Шрифт:
– Миниатюра «Гитлер в говне» – говорит.
Зал аплодисментами взрывается. От смеха все чуть животики не надорвали. Тем более, товарищ воевода Бобок на карандаш берет тех, которые не смеются, чтобы их на настоящий фронт отправить. Отсмеялись, а Карандаш говорит:
– А теперь прошу на сцену подняться кого-то из руководства, – говорит.
– Ну или передовика производства, – говорит.
Жмутся бойцы, робеют – это же не в кино удаль показывать, успехами своими торговать советскому ратнику не к лицу. Наконец, выталкивают на сцену воеводу Бобока. Товарищ воевода смеется, отнекивается. Да что делать, коллектив предложил!
– Как вас звать величать? – говорит товарищ советский клоун Карандаш.
– Воевода Бобок ну или просто Георгий Никанорович Соломонов, – говорит солидно воевода.
– Жид, что ли?! – кричит Карандаш.
– Почему сразу «жид» – воевода обижается.
– Уж больно имя да отчество слишком русские, – Карандаш кричит.
Подскакивает к воеводе, штаны с него снимает. Ахает зал. Ай, что учудил советский клоун Карандаш. Слетают штаны флагом немецким с бастионов, взятых нашими войсками. А под штанами у воеводы… один срам!
– Ваххабит, что ли? – кричит Карандаш.
– Аха-ха, – зал смеется.
– Дефицит ситца… не с чего трусы шить! – смущенно на шутку воевода Бобок не обижается.
– Смотрите, смотрите, товарищи, – кричит Карандаш.
– Залупа обрезана, как же не жид! – кричит он.
– Это просто-напросто гигиенично! – воевода кричит.
– Почему как только, так сразу жид?! – воевода кричит.
– Смотрим, смотрим, товарищи, – клоун Карандаш кричит, смехом заливаясь.
Смотрит зал. И правда залупа у воевобы Бобка обрезана… Клоун Карандаш, времени не теряя, на лицо себе фотографию Гитлера в говне лепит. Кричит глухо из-под нее.
– А сейчас миниатюра «Гитлер в говне и отсосал» – кричит он.
Становится на колени, пальцем в фотографии дырку делает, и начинает у воеводы Бобка сосать! Зал в шоке. Режиссер Эйзенштейн строчит в блокнот. То-то Марусенька нового вечером узнает. В это время вдруг ярл просыпается, с перепоя ни хера не соображающий. И, моментально оценив обстановку, кричит командным голосм.
– Братья, немцы, за мной, – кричит!
– Атакуй их, – кричит.
– Русские, а вы переходите к нам, – кричит.
– Воевода ваш мало того, что не русский, так еще и гомосятина, – кричит.
Заколебалась масса темная, неразумная. Из вчерашних раненных да недавно мобилизованных набрали. Стали они один за другим к тевтонцам подтягиваться. Вот уже и товарищ князь Александр он же товарищ Петрус Игнат свет Николаевич, начальник ячейки, подумав, к немцам перебежал и комиссаров да евреев выдает. Вот кто-то, разухабившись, на копье всамоделишное воеводу Бобка поднял и забился тот на острие, вниз Карандашом влекомый. Клоун, он ведь хер изо рта не выпустил, все унижал да унижал Гитлера в говне… Пролилась кровь настоящая, полетел оземь чей-то глаз выбитый…
…просмотрев отснятые пленки, товарищ Сталин вздохнул. Закурил. Сказал:
– Палучилась канешна никуда не годная риминсцэнция, – сказал он.
– Тевтонские рыцари при пасредничестве русских калабрацианистав, – сказал он.
– Ловят и вэшают древнерусских воеэвод и камисаров, – сказал он.
– После чего пьют водку и пачэму-та, трахают советского клоуна товарища Карандаша, – сказал он.
– И это в 13 вэке, – сказал он.
– Ну а советский клоун-то аткуда в тыринадцатам веки взялса? – сказал он.
Товарищ Эйзенштейн молчал, виновато под ноги глядя. Марусенька ему вчера все объяснила. И про не русских, Росию не знающих, и про то, от кого на самом деле их средненький, Вася, и про экзистенциальное отчаяние Кафки. Маруся умела, когда входила в раж. Но она же его к Вождю и отправила. Сказала что, мол, повинную голову меч не сечет – есть мол такая русская поговорка. Молчал режисер. Ждал. Кашлянул издалека вождь.
– Бэрите, товарищ Эйзейштейн, – сказал он.
Простил, понял товарищ режиссер. Ноги ватными от счастья сделались. На кураже сказал:
– Простите, товарищ Сталин, но я «Герцоговину Флор» не курю, – сказал.
– Я «Казбек» курю, – соврал.
– А сигарэт Вам никто и не пиридлагает, – сказал товарищ Сталин, затянувшись.
– В рот берите, – сказал он.
Расстегнул товарищ Эйзейнштейн вождя. Глянул в провал мотни…
…колосилось в штанах Иосифа Виссарионовича богатое колхозное поле. Золотыми хлебами, яркими цветами. Виднелась вдалеке береза, за которую Маша вцепилась, пока ее сзади колхозный парубок с песней про пятилетку охаживает. Машут рукой приветственно товарищи Вацетис и Калинин, скатертку с поллитровочкой и вареными яичками расстелившие. Жужжат стрекозы, кузнечики стрекочут… Заиграла музыка нездешняя, футуристическая.
– Скажите, как его зовут?! – хором запели какие-то дети чистыми, светлыми, нездашними голосами.
– Бу, трададададада-та, – пели они.
– Ра, трададададада-та, – пели они.
– Ти, традададаадада-та, – пели.
– Но, трададададада-та, – пели.
…товарищ Эйзенштейн нырнул в поле ржи и побрел навстречу своему счастью.
Моя звезда всегда со мной
– А сейчас – сказал Осама бен Ладен – я почитаю вам свои стихи.
Поворошил угли в костре, отчего пламя вспыхнуло ярче, и высветило лица собравшихся. Посмотрел, задумчиво, на взлетающие к небу искры. Сказал:
Интифада, интифада Берег левый, берег правый Хумус, хумус, фалафель Слышишь, как звенит капель? Это наступил апрель Чу, затренькала свирель Ты ее послушай. Фалафель С соусом чесночным Cкушай… …Интифада, интифада, Развела, кого не надо Два народа разделила На кого же ты, Далила, Нас покинула, и воды Иордана, что без брода Налила в сосуд прекрасный Будет, будет в день ненастный Надо мною дрон кружиться Не кружись ты черной птицей Механический ты сокол Ты меня окинешь оком Сенсором своим поймаешь На гашетку жмешь. Лукавишь. Муджахеда не возьмете На понту и просто ротой. Не родился мой спецназ Бьет он белку прямо в глаз Хумус, хумус, фалафель Наступил и мой апрель Интифада, интифада Ты не плачь по мне. Не надо Собери свои волосья Словно фиников колосья Утоли свои печали Зорки очи, в юдоль дали Потанцуй чуть-чуть у гроба Черная моя зазноба Паранджой меня накрой Вот теперь я только твой…