Чтение онлайн

Леонтьев сразу вспомнил этого добродушного человека, который не раз приходил к нему в кабинет и с трогательной непосредственностью справлялся о здоровье, настроении и делах. Леонтьев угощал “старого чапаевца” папиросами и отвечал, что со здоровьем всё обстоит благополучно, настроение бодрое, а дела полегоньку двигаются.

“Я потому о делах справляюсь, - неизменно вставлял Петрович, - что, сами видите, много врагов у нашего рабочего государства: не по душе, вишь, дьяволам, что мы сами своей жизни хозяева и уж до коммунизма малость какая осталась. Так вот, на случай чего, надо кое-что и про нас иметь… Одним словом, по вашей части…”

И он добродушно, но с оттенком почтительности чуть хлопал конструктора по плечу и с непременным восклицанием: “Башка! Душа радуется!” уходил из кабинета.

Завхоз института, тоже вышедший в вестибюль, поздоровался с Леонтьевым и на его вопрос, что же случилось с Петровичем, ответил, что Голубцов накануне утром, сдав дежурство, случайно попал под грузовую машину, которая раздавила его.

– Жалко, хороший был старик, - с искренним вздохом закончил завхоз, - службист и свой в доску… Да тут он ещё ночью взволновался, вот и попал под машину…

– А что его взволновало?
– спросил Леонтьев.

– Это уж вам пусть директор скажет, - загадочно произнёс завхоз.
– Извините, тороплюсь…

И сразу исчез.

Леонтьев прошёл к директору, который очень ему обрадовался и, закрыв дверь кабинета и сказав секретарше, чтобы его ни с кем не соединяли по телефону, сел рядом с Леонтьевым на диван и стал молча набивать трубку. Он был чем-то встревожен.

– Что случилось, Иван Терентьевич?
– спросил Леонтьев, почуяв недоброе.

– Сам не пойму!
– развёл руками директор.
– Вот расскажу всё по секрету. Никто, кроме вас, об этом не должен знать…

И, пуская клубы дыма, рассказал, что накануне днём он был вызван в следственные органы, где ему предъявили фотоснимки секретных чертежей и расчётов нового орудия Леонтьева.

– Что?
– вскочил Леонтьев, бледный как полотно.
– Не может быть!…

– И я так думал, - произнёс директор, - пока своими глазами не увидел эти фотоснимки. Главное, все переснятые документы, по справке нашего спецотдела, хранились в вашем сейфе, а он был заперт и опечатан…

– В том-то и дело!
– вскричал Леонтьев.

– Но факт остаётся фактом, - продолжал директор, - документы сфотографированы. Я сам, своими глазами, видел тридцать шесть снимков - целую плёнку… Но вы не волнуйтесь, - добавил он, заметив, что у Леонтьева исказилось лицо.

– Ну как же не волноваться!
– горячо воскликнул Леонтьев.
– Ведь это же!… Это просто необъяснимо… У нас в институте вскрыли сейф!…

– В том-то и дело, что никто его не вскрыл, - сказал директор, волнуясь не меньше Леонтьева.
– И сейф и сургучная печать были в полном порядке…

– Час от часу не легче!
– почти закричал Леонтьев.
– Как же в таком случае сфотографировали документы? Кто их сфотографировал?

– Дело в том, - разъяснил директор, - что сейф, оказывается, кто-то открывал. Вчера, после того как я опознал фотографии, сюда приехали со мной следователь и эксперты. Это было уже ночью, когда никого из работников института, кроме дежурных вахтёров, не было. Мы вызвали начальника нашего спецотдела, он достал сургучную печать и ключ от вашего сейфа, которые вы ему оставили перед отъездом в командировку.

– Совершенно верно, - сказал Леонтьев.

– Правильно. Одним словом, сделали новый оттиск сургучной печати и под сильной лупой сравнили его с печатью, которая была на сейфе. Показалось, что есть крохотная разница. Тогда оба оттиска сфотографировали каким-то особым аппаратом, сильно увеличили снимки и выяснили, что ваш сейф опечатан поддельной печатью, которая хотя и сделана весьма искусно, но при тщательном сопоставлении обнаруживается несоответствие, главным образом в глубине вырезного шрифта. Тут уж взялись за ваш сейф основательно. Под микроскопом исследовали ключевину замка и обнаружили мельчайшие пылинки, точнее - крошки какой-то массы. Короче говоря, химическая экспертиза установила, что в ключевину замка вводился для слепка специальный пластилин. Вот каким образом появились поддельный ключ и поддельная печать.

Леонтьев слушал рассказ директора с понятным волнением человека, неожиданно столкнувшегося со страшным преступлением, направленным против его Родины.

Он не мог представить, кто способствовал врагу здесь, в этих стенах, в этом коллективе, сплочённом общей многолетней работой, коллективе, который он сам в значительной мере создал и которым в глубине души гордился?

Естественно, что Леонтьев, взволнованный этими новостями, даже забыл спросить директора об обстоятельствах гибели Петровича, на которые ему глухо намекнул завхоз.

А между тем гибель Голубцова и события, о которых говорил директор, были непосредственно связаны…

Голубцов, с которым Крашке внезапно прекратил всякую связь, ломал себе голову, чем это объяснить, и строил самые фантастические предположения по этому поводу. Его взволновал не столько факт непонятного исчезновения господина Крашке, сколько страх перед возможным разоблачением. Он потерял сон, и если на короткое время забывался, то просыпался от кошмаров, которые ему всё время мерещились. Ему чудился то шум машины, подъехавшей ночью к дому (приехали за ним!), то скрип шагов под окнами, то стук в дверь…

Выходя из дому и направляясь в институт или возвращаясь домой, “король бубен” всё время оглядывался, вздрагивал - в каждом прохожем ему мерещился человек, следящий за ним, чтобы его арестовать.

Цепкий, животный страх не отпускал его ни на минуту, не давал передышки. Голубцов не мог ни о чём спокойно думать, не мог есть, дышать. В короткий срок “король бубен” страшно осунулся, нервные и сердечные приступы всё чаще одолевали его. Он давно уже не пел “Ты сидишь у камина и смотришь с тоской…”, не раскладывал по вечерам любимый пасьянс “могила Наполеона”. И даже водка не могла заглушить этого колючего ужаса, этого затянувшегося кошмара.

Как спастись, куда бежать?… И разве можно убежать от самого себя?

Ожидание расплаты для предателя не менее страшно, чем сама расплата.

Накануне гибели “король бубен” пришёл на ночное дежурство всё в том же душевном состоянии. Уже после полуночи к подъезду института подъехала машина, из которой вышли директор и трое в штатском, которых Голубцов никогда не видал.

Дрожащими руками вахтёр отворил им дверь, и они пошли наверх, в кабинет Леонтьева. Минут через двадцать, видимо, по их вызову приехал и начальник спецотдела института.