Чтение онлайн

В Харбинской военной миссии (начальник генерал-майор Хата Хикосабуро) допрашивающие больше интересовались общеполитическими вопросам: моральным духом армии, отношением к Сталину и ВКП(б), принадлежности пленных к партии и комсомолу, взаимоотношениями с монголами, работой политотделов, жизнью в СССР вообще и особенно – о колхозах, мясо- и молокопоставках, «сопровождая этот допрос похабной клеветой против СССР». Иногда допрашивающие (как правило, японцы, но также и русские) демонстрировали поразительное непонимание реалий Красной Армии, задавая вопросы вроде «а где вы покупаете хлеб?». Сопоставление свидетельств военнопленных приводит к выводу, что в Харбине допрашивающие, особенно русские, получить пытались не столько информацию, сколько подтверждение своему пониманию СССР и РККА или склонить пленных на свою сторону. Однако признание красноармейцев и младших командиров в принадлежности к комсомолу, хорошем отношении к советской власти, к Сталину и Ворошилову, положительные отзывы о колхозах в большинстве случаев заканчивались избиением «за неправильный ответ»:

«Спрашивают, как живут колхозники, я говорю хорошо, хлеба хватает, мяса много, держат много скота, коров, овец, свиней. Тогда он соскочил с места, затопал ногами и закричал: не должно быть, чтобы в колхозе хорошо жили и стал бить меня по щекам». (Дмитрий Каракулов).

«Спрашивают, как у вас население смотрит на Сталина, я говорю – хорошо. А как вам лично Сталин. А для меня лучше родного отца – отвечаю я. Он говорит, вы – коммунист? – нет, а комсомолец? – нет. Тут он и давай меня бить и пинать». (Иван Давыдов).

«…Когда они убедились, что я не выдам военной тайны, то стали задавать политические вопросы, и я им рассказал про свою и всего народа [любовь] к тов. Сталину, тогда белогвардеец и говорит: «тебе скоро смерть будет», я ответил ну, что ж, побыстрей бы смерть, я не боюсь. Белогвардеец рассердился и стал бить по щекам». (Федор Лукашек).

Интенсивность допросов была различной и, по-видимому, зависела от потенциальной ценности пленного с точки зрения допрашивающего. Так, например, танкиста Бориса Евдокимова допрашивали два раза, Петра Акимова – четыре. Других допрашивали чаще.

Режим допросов в Харбине был мягче хайларского: пленных чаще старались не столько запугать, сколько склонить к сотрудничеству: угощали сладостями и сигаретами, поили чаем, пивом, «вином», предлагали женщин. До женщин, кажется, дело не дошло, а вот с «вином» эпизоды случались регулярно. Так, например, Мефодия Шияна (по-видимому человека непьющего) японцы попытались напоить еще в Хайларской жандармерии: «Посидев еще они тогда наливают мне из чайнику чашку водки, вместо чая, закрашенную и давай мне говорить – пей чай, я сказал что не хочу, ибо я знал, что это водка, он взял палку и замахивается на меня, говорит – пей, я взял, дотронулся и поставил, они стали надо мной смеяться». В большинстве случаев, однако, пленные, рассказывая о предложениях выпить, использовали слово вино, но не водка, предположительно подразумевая при этом китайский байцзю (также ханшин).

В некоторых случаях практиковалось (по отношению к части пленных) «мягкое» проведение допроса с последующим избиением пленного по возвращении в лагерь. В большинстве случаев, однако, допрашивающие не утруждали себя особенными «психологизмами». В общем, как лаконично выразился красноармеец Анатолий Дрантус, «в Харбине тоже били».

Если на фронте пленных чаще допрашивали японцы (иногда с русскими переводчиками), то в Хайларе доля участия белоэмигрантов была значительно выше. Одним из допрашивавших был бывший начальник артиллерии 36-й стрелковой дивизии майор Фронт, [66] в прошлом член ВКП(б) и кавалер Ордена Красного Знамени, в мае 1938 бежавший во Внутреннюю Монголию и с этого времени сотрудничавший с японской разведкой. Участие его и других «белых русских» в допросах вернувшиеся пленные характеризовали в предельно жестких выражениях: «…На допросах били и русские и японцы» (Спиридон Аликин), но именно: «…Русские сволочи, гады, делали допросы очень мучительные». (Тимофей Бакшеев).

«…особенно свирепо допрашивает белая свора, которая выслуживается перед японцами» (Александр Бурняшев).

«…когда вызывали на допрос 1-й раз, я говорил, что я шофером работал, а когда вызвали 2-й раз начали бить за то, что неправильно делал показания. Я не знаю за что бить толстый белогвардеец говорит вот за что и еще раз ударил, что неправильно говорит» (Борис Евдокимов).

«… там на допросе меня заставляли говорить на Ворошилова «брешешь» и я не сказал, за это я получил по зубам от русского белого бандита» (Михаил Шахов).

Встречались, впрочем, и исключения: «…Там тоже допрашивал белогвардеец, ругает, что неправильно говоришь, но на допросе меня не били, привезут в тюрьму, тогда бьют ихние офицеры, не знаю почему.» (Батыр Кайбалеев).

Рамки процедуры обмена пленными были заданы соглашением Молотова – Того и изложены в совместном коммюнике, опубликованном ТАСС 15 сентября: «4. Пленные и трупы с обеих сторон подлежат обмену, о чем представители войск обеих сторон на месте немедленно договариваются между собою и приступают к исполнению». [67] Текст коммюнике немедленно был передан командованию 1-й Армейской Группы, в дополнение к коммюнике шифротелеграммой № 179/ш за подписью Ворошилова и Шапошникова были отправлены инструкции по организации прекращения огня, однако в этом документе лишь указывалось, что «указания по выполнению пункта 4-го соглашения об обмене пленными и трупами будут даны дополнительно». [68]

Командованиями 1-й Армейской Группы и Квантунской Армии были созданы комиссии по проведению переговоров. Советской комиссией руководил заместитель командующего 1-й Армейской Группой комбриг Михаил Потапов, [69] , японской – начальник штаба 6-й армии генерал-майор Фудзимото Тэцукума. [70] Парламентеры встретились на нейтральной полосе 16 сентября, 17-го имела место еще одна «техническая встреча», в ходе которой было согласовано время и место переговоров. Собственно переговоры комиссий начались 18 сентября, они проходили в палатке, установленной на нейтральной полосе, на южных скатах высоты «752», в 8 километрах юго-восточнее Номон-Хан – Бурд-Обо.

К этому времени политические органы РККА, на основании разведывательных данных и публикаций харбинской прессы уже могли приблизительно оценить количество советских и монгольских военнослужащих, находящихся в плену В конце августа еще одним источником сведений стали показания японских военнопленных. Так, взятый в плен 25 августа рядовой 23-го разведывательного полка Сандзе Сэйдзи сообщил, что по дороге на фронт «он видел около 50 человек пленных красноармейцев. Их вели с завязанными глазами и били». [71] Аналогичные показания дал плененный 27 августа рядовой 71-го пехотного полка Морисита, видевший 15 раненых русских пленных в хайларском госпитале в конце июля или начале августа. [72] Соответственно осуществлявший общее руководство переговорами командующий Фронтовой Группой командарм 2-го ранга Г.М. Штерн полагал, что в распоряжении японцев находятся около 50 человек советских и монгольских солдат, а в первый день переговоров генерал-майор Фудзимото эту цифру официально подтвердил. [73]

К этому времени общая численность находившихся в советском плену солдат и офицеров японской и маньчжурской армий составляла более 200 человек, [74] не считая числившихся интернированными маньчжурских перебежчиков, которых по состоянию на 26 августа имелось не менее 270 человек. [75] Стоит отметить, что общую численность японских и маньчжурских военнопленных нельзя считать окончательно установленной. По японским оценкам в советский плен могло попасть от 1000 до 4000 человек, и до сих пор «наиболее надежной цифрой» считается «более трех тысяч». [76] Однако в справке о японских потерях, подготовленной для Ворошилова в октябре 1939 года, указано, что в советской прессе опубликована цифра 566 пленных, однако «фактически 464, из коих 88 возвращены японцам в обмен». [77] При этом, однако, следует учитывать, что в представленной Наркому справке в общую цифру (464) были включены не только военнопленные, но и перебежчики; кроме того неясно, были ли из нее исключены умершие от ран. Но, так или иначе, в распоряжении советского командования к моменту начала переговоров и без перебежчиков имелось не менее двухсот военнопленных – заведомо больше чем советских и монгольских пленников у японцев.