Чтение онлайн

Черчилль принял меня на Даунинг-стрит [83] . Это была моя первая встреча с ним. Впечатление от нее укрепило мое убеждение в том, что Великобритания, руководимая таким борцом, как он, никогда не покорится. Черчилль показался мне человеком, которому по плечу самая трудная задача, только бы она была при этом грандиозной. Уверенность его суждений, широкая эрудиция, знание большинства проблем, стран, людей, о которых шла речь, наконец, огромный интерес к военным вопросам проявились в ходе беседы в полной мере. Кроме всего прочего, по своему характеру Черчилль был создан для того, чтобы действовать, рисковать, влиять на ход событий, причем решительно и без стеснения. Словом, я нашел, что ему вполне соответствует роль вождя и военачальника. Таковы были мои первые впечатления. Впоследствии они подтвердились. Кроме того, я убедился в том, что Черчилль одарен большим красноречием и великолепно умеет пользоваться им. Обращался ли он к толпе, к парламенту, к Совету министров или к отдельному собеседнику, говорил ли он перед микрофоном, с трибуны, за обеденным или письменным столом вдохновенный поток его возвышенных и оригинальных мыслей, аргументов и чувств всегда обеспечивал ему почти непререкаемый авторитет в той трагической обстановке, в которой задыхался несчастный мир. Испытанный политик, он пользовался этим божественным и демоническим даром как для того, чтобы приводить в движение инертных англичан, так и для того, чтобы изумлять иностранцев. Юмор, которым он умел окрашивать свои слова и поступки, его умение проявлять то великодушие, то гнев — во всем чувствовалось, до какой степени этот человек способен подчинить себе страшную игру, в которую он вовлечен.

Острые и неприятные столкновения, неоднократно происходившие между нами из-за различия в наших характерах, из-за некоторых противоречий между интересами наших стран и в результате несправедливости, которую Англия допускала в ущерб истекающей кровью Франции, повлияли на мое отношение к премьер-министру, но отнюдь не изменили моего мнения о нем. На протяжении всей трагедии Уинстон Черчилль представлялся мне великим поборником великого дела и великим деятелем великой истории.

В этот день я изложил английскому премьеру то, что мне было поручено председателем Совета министров Франции сообщить ему относительно готовности французского правительства продолжать борьбу, даже если ее придется продолжать в наших заморских владениях. Черчилль выразил большое удовлетворение по поводу такого решения. Однако приведет ли это к каким-либо практическим результатам? Он дал мне понять, что он в этом не уверен. Во всяком случае, он уже не верил в возможность восстановить военное положение в самой Франции, что явствовало из его категорического отказа бросить нам на помощь основные силы английской военной авиации.

После эвакуации английских войск из Дюнкерка английская авиация принимала лишь эпизодическое участие в сражении. За исключением отряда истребителей, который сражался вместе с нашей авиацией, английские эскадрильи базировались на территории Великобритании и находились слишком далеко, чтобы оказать действенную поддержку нашим войскам, непрерывно отходившим к Югу. Мою настойчивую просьбу перебазировать хотя бы часть английской авиации взаимодействия на аэродромы южнее Луары Черчилль категорически отклонил. Что касается сухопутных войск, то он обещал направить в Нормандию одну канадскую дивизию и оставить во Франции 51-ю шотландскую дивизию, а также остатки механизированной бригады, которая продолжала сражаться вместе с нами. Но он не мог даже приблизительно сказать, когда экспедиционный корпус, которому недавно удалось избежать разгрома в Бельгии, оставив там, впрочем, всю свою материальную часть, сможет вновь принять участие в сражении.

Таким образом, совместные военные действия Лондона и Парижа фактически прекратились. Достаточно было одной неудачи на континенте, и Великобритания целиком занялась вопросами своей собственной обороны. Это являлось победой германского плана, вдохновителем которого даже после своей смерти оставался Шлиффен [84] . Этот план после неудач Германии в 1914 и в 1918 привел, наконец, к разобщению французских и английских вооруженных сил, а вместе с тем и к расколу франко-английского союза. Нетрудно было предвидеть, какие выводы сделают из этого сторонники капитуляции во Франции.

Кроме беседы с Черчиллем, в тот же день я встретился с военным министром Иденом [85] , морским министром Александером [86] , министром авиации сэром Арчибальдом Синклером, начальником имперского Генерального штаба генералом сэром Диллом [87] . Я также совещался с нашим послом в Великобритании Корбэном, председателем франко-английского координационного комитета по закупке военных материалов Монне [88] и с главами наших миссий: военной, военно-морской и военно-воздушной. Было очевидно, что если в Лондоне население не испытывало никакого беспокойства, то, наоборот, люди искушенные опасались поражения и сомневались в решимости французского правительства.

Вечером самолет с трудом доставил меня обратно в Париж, на аэродром Бурже, который незадолго до этого подвергся бомбардировке.

В ночь с 9 на 10 июня Поль Рейно вызвал меня к себе домой. Он только что получил тревожные известия: враг вышел к Сене ниже Парижа. Вместе с тем по всем данным, с часу на час следовало ожидать перехода немецких бронетанковых сил в решительное наступление в Шампани. Таким образом, столице угрожала непосредственная опасность с запада, с востока и с севера. Наконец, Франсуа-Понсэ сообщал из Рима, что в любой момент можно ожидать объявления войны со стороны итальянского правительства. Перед лицом столь неблагоприятных известий я мог предложить только одно: пойти на крайние усилия, немедленно перебазироваться в Африку и присоединиться к коалиционной войне, со всеми вытекающими из этого последствиями.

За те несколько часов, которые я за эти сутки провел на улице Сен-Доминик, я получил более чем достаточно оснований лишний раз убедиться в том, что иного выхода нет. События развивались настолько быстро, что трудно было поспеть за ними. Только что принятое решение тут же устаревало. Попытки использовать опыт Первой мировой войны 1914–1918 уже не давали никаких результатов. Считалось, что еще существует фронт, дееспособное командование, готовый на жертвы народ. Однако все это было лишь мечтой и воспоминанием. В действительности же потрясенная нация находилась в оцепенении, армия ни во что не верила и ни на что не надеялась, а государственная машина крутилась в обстановке полнейшего хаоса.

Я это особенно хорошо почувствовал во время кратких визитов, которые в соответствии с принятым этикетом нанес видным деятелям республики — сначала президенту Лебрену, которому меня представили одновременно с новыми министрами, затем председателям палат и, наконец, членам правительства. Внешне они держались спокойно и с достоинством. Но ясно было, что среди этого традиционного декорума они уже не более чем статисты. В вихре происходивших событий все эти заседания кабинета министров, направляемые вниз инструкции, получаемые в верхах донесения, публичные заявления, поток офицеров, чиновников, дипломатов, парламентариев, журналистов, которые о чем-то спрашивали или о чем-то сообщали, — все это производило впечатление какой-то бессмысленной, никому не нужной фантасмагории. При данных условиях и в данных территориальных рамках единственным выходом являлась капитуляция. Либо надо было с этим примириться — к чему уже склонялись многие, — либо следовало изменить рамки и условия борьбы. «Новая Марна» была возможна, но только на Средиземном море.

10 июня наступила предсмертная агония. Правительство должно было выехать из Парижа вечером. Отступление на фронте ускорялось. Италия объявила нам войну. Теперь неизбежность катастрофы ни у кого уже не вызывала сомнения. Однако руководителям государства вся эта трагедия казалась тяжелым сном. Временами создавалось впечатление, что падение Франции с высоты исторического величия в глубочайшую бездну сопровождается каким-то демоническим смехом.

Так, например, утром посол Италии Гуарилья явился на улицу Сен-Доминик с довольно странным визитом. Он был принят Бодуэном, который так передавал слова итальянского дипломата: «Вы убедитесь в том, что объявление войны в конце концов прояснит отношения между нашими двумя странами! Оно создает ситуацию, которая в конечном счете принесет большую пользу…»

Через некоторое время я зашел к Полю Рейно и застал у него Буллита. Я думал, что посол Соединенных Штатов явился, чтобы сообщить председателю Совета министров о помощи, которую Вашингтон намерен оказать в будущем. Совсем нет! Он пришел с прощальным визитом. Американский посол оставался в Париже, с тем чтобы при случае предпринять шаги в интересах французской столицы. Но как бы ни были похвальны мотивы, которыми руководствовался Буллит, тем не менее в самые тяжелые дни американский посол при французском правительстве отсутствовал. Прибытие Биддла, осуществлявшего связь с эмигрантскими правительствами, при всех замечательных достоинствах этого дипломата, не могло изменить убеждения наших руководителей в том, что в Соединенных Штатах Франция уже не высоко котируется.

Между тем Поль Рейно спешно готовил заявление, с которым собирался выступить по радио. В тот момент, когда он советовался со мною по этому вопросу, на улицу Сен-Доминик прибыл генерал Вейган. Едва только доложили о его прибытии, как он уже был в кабинете премьер-министра. Заметив некоторое удивление Поля Рейно, главнокомандующий сослался на то, что явился якобы по вызову. «Я Вас не вызывал!» — заметил Поль Рейно. «Я тоже!» — добавил я со своей стороны. «В таком случае получилось недоразумение, — сказал генерал Вейган. — Но об этой ошибке сожалеть не приходится, поскольку у меня есть важное сообщение». Он сел и тут же приступил к изложению своей точки зрения по поводу сложившейся обстановки. Вывод его был очевиден: мы должны немедленно просить перемирия. «Положение таково, — заявил он, положив на стол какую-то бумагу, — что ответственность каждого должна быть точно определена. Поэтому я изложил свое мнение в записке, которую и вручаю Вам».