Чтение онлайн

Макензи Кинг попросил меня встретиться с ним с глазу на глаз. Ветеран политики, отстаивающей чисто канадские интересы, сказал мне: «Хочу изложить Вам суть нашего взгляда на вещи. Граница Канады с Соединенными Штатами простирается на 5 тыс. км, и это соседство бывает порой очень тягостным. Канада — член Содружества наций, что иногда нас сковывает. [248]

Наша же цель — быть полностью независимыми. Наши земли необозримы, ресурсы неисчерпаемы. Мы хотим использовать их в наших собственных интересах. У нас нет никаких причин становиться на пути Франции в какой-либо области. Напротив, мы с радостью готовы оказать ей наши добрые услуги, когда она этого пожелает». — «Что касается нас, — ответил я канадскому премьеру, — то две мировых войны доказали весомость вашей помощи. В мирное время мы несомненно воспользуемся вашей дружбой. Ваши слова окончательно убеждают меня, что Франция была тысячу раз права, придя некогда на эту землю и бросив в нее семена цивилизации».

В Париж мы возвращались через Ньюфаундленд, где совершили посадку на американской базе в Гандере. Прогуливаясь, я услышал обращенные ко мне голоса. Я подошел. Большая толпа местных жителей из разных уголков острова собралась у ограды и радостными криками приветствовала генерала де Голля. Храня верность своим прародителям, выходцам из Нормандии, Бретани, Пикардии, когда-то поселившимся на Ньюфаундленде, все говорили по-французски и, откликаясь на зов предков, провозглашали здравицы в честь Франции и протягивали ко мне руки.

Вскоре после моего возвращения собралась Лондонская конференция — последний шанс достичь согласия между четырьмя союзниками. С 11 сентября по 3 октября Бирнс, Молотов, Бевин и Бидо общими усилиями пытались распутать клубок европейских проблем. На деле же в ходе заседаний «четверки» противоречия между русскими и англосаксами все более обострялись. В вопросе об Италии лишь с трудом можно было различить контуры будущего соглашения об Истрии и Триесте. Со своей стороны, Жорж Бидо разъяснил своим коллегам суть незначительных изменений, которые мы хотели внести в демаркационную линию в Альпах, и получил от них согласие на установление новой франко-итальянской границы. Но когда на обсуждение был поставлен вопрос о бывших итальянских колониях и англосаксы заговорили о полной государственной независимости Ливии, а французы предложили передать эту территорию под опеку Италии под эгидой Организации Объединенных Наций, Молотов потребовал для России мандат ООН на Триполитанию. При этих словах у Бевина и Бирнса перехватило дыхание, заседание было прервано, и итальянский вопрос окончательно зашел в тупик. [249]

Такая же ситуация сложилась вокруг проектов договоров с Венгрией, Румынией и Болгарией. Советская сторона настаивала на том, что условия договоров надлежит определять ей, поскольку она располагает для этого всеми возможностями, являясь в этих странах единственной оккупационной державой. Англосаксы принялись протестовать против политического угнетения Россией трех указанных стран, как будто бы это не было следствием соглашений, заключенных в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Но невозможность прийти хоть к какому-то решению особенно ярко проявилась при обсуждении германской проблемы.

Франция оказалась единственной страной, которая смогла предложить конкретное решение. Накануне открытия Лондонской конференции я публично изложил нашу точку зрения на условия заключения мира с Германией в интервью, данном парижскому корреспонденту газеты «Таймс» Джеральду Норману. Уточнили мы свои позиции и на самой Лондонской конференции — в специальном меморандуме и в выступлении Бидо. Конференция не отвергла с ходу французскую программу. Предложение заменить Рейх федерацией германских государств показалось ей разумным. Никакого возражения не встретила идея создания франко-саарского экономического союза. Проект о преобразовании Пфальца, Гессена и Рейнской провинции в самостоятельные государства с их интеграцией в западную экономическую и стратегическую систему также не показался неприемлемым. Наши партнеры сразу одобрили предложение о международном статусе Рура. Но когда Молотов заявил, что Россия также должна быть участницей этого международного проекта и что ее солдаты должны находиться в Дюссельдорфе наряду с частями союзников, Бирнс, а за ним и Бевин схватились за голову. На этом обсуждение предложенного нами решения закончилось. Других решений, кстати, никто не предложил. Участники конференции разъехались по домам после двадцати трех дней дебатов, столь же бесплодных, сколь и обескураживающих с точки зрения будущего развития событий.

В итоге все оказались перед необходимостью действовать в своих зонах по своему усмотрению. На востоке русские занялись социально-политическим обустройством Пруссии и Саксонии на свой лад. На западе американцы, которые оставили без внимания стремление к автономии Баварии, Нижней Саксонии [250] и Вюртемберга, и англичане, которым непосредственное управление Руром и крупными портами на Северном море показалось слишком тяжелой ношей, избрали самый легкий путь — они объединили свои зоны в одну и передали руководство делами коллегии немецких генеральных уполномоченных. Таким образом, было, по сути, образовано временное правительство на переходный период до проведения всеобщих выборов. Идея о подлинной германской федерации растворилась в воздухе. Позднее англосаксы попытаются надавить на нас с тем, чтобы мы присоединили оккупированные нами территории к землям, на которых они восстанавливали целостность бывшего Рейха. Меня это не устраивало.

По крайней мере на данный момент наша зона принадлежала только нам. В начале октября я отправился в Германию, желая познакомиться с немецкими властями и населением и убедиться, есть ли у меня на берегах Рейна шансы проводить ту политику, которую я считал наилучшей для Франции. Со мной в поездке были Дьетельм, Капитан, Дотри, Жюэн и Кениг. Начали мы с посещения Саара. 3 октября в Саарбрюккене председатель правительства д-р Нойройтер и бургомистр Гейм поведали о своих многочисленных трудностях. Им и собравшимся на встречу чиновникам, а также представителям саарской общественности, смотревшим на меня с опасением и любопытством, я заявил: «Я сознательно не хочу вспоминать прошлое. Но в будущем мы должны научиться понимать друг друга, ибо нам предстоит большая совместная работа». Затем я сказал, что наша задача заключается в восстановлении в Сааре нормальной жизни, а в дальнейшем и в достижении процветания. Закончил я, выразив надежду, что «пройдут трудные времена, сотрудничество принесет свои плоды, и мы обретем к саарцам доверие и уважение, а они убедятся, что по-человечески мы очень близки друг к другу». «А если это так, — добавил я, — то выиграет и Запад, и Европа, детьми которой являемся и вы, и мы». Когда я заканчивал выступление, на глазах у присутствующих поблескивали слезы.

В Трире я столкнулся с той же картиной молчаливой покорности судьбе среди развалин. Однако сохранению облика старинного города на Мозеле способствовали уцелевшие при бомбардировках крепостные ворота «Porta Nigra». Местные руководители, в том числе епископ Борневассер, поделились со мной своими горестными мыслями. Я им отвечал теми же словами, [251] которые произносил в Саарбрюккене. «Франция, — говорил я, — находится здесь не для того, чтобы чем-либо поживиться, а для возрождения города». Вечером я побывал в Кобленце. Председатель правительства Боден и городская верхушка почтительно и с волнением выслушали мои слова, которыми я хотел поддержать их и вселить надежду на лучшее будущее.

На следующий день мы приехали в Майнц. Встречать Шарля де Голля собралась огромная толпа народа. Казалось, в этих людях по прошествии многих веков в тяжелые дни ожила душа древних галлов и франков. На это намекали в своих приветственных речах глава провинции Гессен-Нассау д-р Штеффан, бургомистр д-р Краус и епископ Штор. В ответном слове я старался подбодрить их. «Мы все, здесь присутствующие, — говорил я, — происходим от одних предков. А сегодня мы все жители Европы и принадлежим к западному миру. Разве этого мало, чтобы держаться друг друга?»

Пфальц лежал в развалинах, но Нейштадт организовал нам одну из самых трогательных встреч. Вокруг председателя правительства д-ра Айзенлауба, его помощника д-ра Коха и епископа Венделя собрались окружные советники, бургомистры, кюре, пасторы, ученые, адвокаты, предприниматели, рабочие. Все горячими аплодисментами поддержали слова главы правительства, заявившего, что его провинция хочет стать тем, чем она была раньше, а именно германским государством Пфальц, она желает взять судьбу в свои руки и связать ее с судьбой Франции.

В Шварцвальде, в Фрейбурге встречать де Голля пришел цвет общества тех земель на правом берегу Рейна, которые находились под нашим контролем. 4 октября д-р Вохлеб представил меня высшему обществу Бадена, а 5 октября утром Карл-Шмит познакомил с высшим обществом Вюртемберга. Среди приглашенных присутствовали епископ Фрейбурга Грёбер и епископ Фишер из епархии Роттхаузена. Затем эти именитые люди крайне доброжелательно выслушали мои слова о «связях, некогда существовавших между французами и южными немцами, которые должны сегодня возродиться во имя созидания «нашей» Европы и «нашего» Запада». Зал взорвался аплодисментами. В этой удивительной атмосфере я спрашивал себя, не были ли кошмарным сном как бесчисленные битвы и войны, возникавшие между соседями на протяжении веков, так и ужасы последнего вторжения в нашу страну. [252] Мне трудно было представить, что германцы могли испытывать по отношению к галлам какие-то иные чувства, чем та сердечность, которую они так ярко демонстрировали мне сегодня. Но, покидая приемы и оказываясь среди городских развалин, в толпе людей с хмурыми лицами, я возвращался к той трагедии, которую должна была пережить эта страна, ради того чтобы услышать голос разума.