Чтение онлайн

Идет уже вторая неделя без войны. Сладок сон на рассвете. Но звучит команда: «Подъем, тревога!» Выстраиваемся на линейке. Перед строем командир дивизиона гв. майор Грязнов. Приказ: «30 мнут на сборы. Все погрузить. В лагере ничего не должно остаться кроме шалашей. Через полчаса полк выступает». Выступили, конечно, как всегда, не через полчаса, а через час. Солнце оторвалось от горизонта, когда колонна полка стала вытягиваться на дорогу. Направление - на восток. Безоблачное небо. Тенты кузовов машин сняты. Солдаты греются в лучах весеннего солнца. Идут негромкие разговоры - гадания, куда едем. Одни говорят, что едем в Россию. Мы свое дело сделали и теперь пора домой, другие - что отводят подальше от американцев.

Споры длилось не долго. Внимание привлекли группы людей в гражданской одежде, двигающихся навстречу нашей колонне. Мужчины и женщины с рюкзаками за плечами, сумками и свертками в руках, многие с детскими колясками, нагруженным вещами, за несколько сот метров они освобождая нам дорогу, перебирались через дорожные канавы и устраивались на отдых. Кричали приветствия. Чаще всего было слышно «Франция-Россия». Из чего мы поняли, что это были французы. Мы были поражены их раскованностью. Когда мы равнялись с ними, многие были уже раздеты до трусов и лежали, девушки в объятиях мужчин, в позах, казавшихся нам недопустимыми.

Через 3 часа въехали на окраину города. Долго стояли, пока командиры что-то выясняли. Машины покидать запрещено. Наконец, колонна двинулась вперед. Въехали на огромных размеров двор. Справа и слева одноэтажные кирпичные здания с широкими двустворчатыми воротами, впереди четырехэтажный корпус. Позже узнали, что это бывшее Нойруппинское танковое училище. Огневики получили команду поставить машины и орудия в боксы, а мы занимаем двухъярусные койки на отведенном первому дивизиону четвертом этаже.

Солдаты устраивались в отведенных им «залах» на 50 и больше мест, а штаб готовил расписание занятий по боевой и политической подготовке. Уже на второй день пребывания в казармах бывшего военного училища, мы, как новобранцы, под команды «строевым», «выше ногу», «направо» и «налево» осваивали подзабытую на маршруте от Москвы до Берлина строевую подготовку. Условия для строевой подготовки были идеальные. Огромных размеров плац. Асфальт хороший. Но никто не мог понять, кому и для чего это надо. Через несколько дней на нашем плацу появилась группа солдат и младших командиров под командованием генерал-майора, заместителя командира корпуса. Того самого генерала, который бил палкой офицеров, стрелял в солдат и кричал «Вперед!». Сам генерал был двухметрового роста и солдаты были подобраны из всех частей армии на ниже 185 см. Из нашего 31-го гв. арт. полка был отобран в эту группу один человек - командир отделения радистов, старший сержант Подгорный. Солдат готовили к Параду Победы в Москве.

Мы поражались умственным способностям и выносливости уже немолодого генерала. Команду он никому не доверял. Сам, с утра до вечера, лишь с небольшими перерывами, гонял своих подчиненных строевым шагом.

Занятия по специальности разведчики, связисты и топоразведчики проводили за территорией полка. Выходили на берег большого и очень красивого Нойруппинского озера, которое плескало свои прозрачные воды в сотне метров от забора военного городка. Надо сказать, что занятия эти ничего учащимся не давали, поскольку место, выбранное нами для занятий, находилось в непосредственной близости с десятиметровой вышкой для прыжков в воду. Неизвестно, то ли это были плановые занятия или их, так же, как и нас, привлекало другое, но когда мы выходили на берег, на вышке и возле нее тут же появлялись молодые, стройные пловчихи в купальниках. Они поочередно поднимались на вышку, некоторое время рисовались перед нами, совершали прыжки и опять демонстрировали свои безупречные фигуры. Мы же могли только смотреть со стороны, даже не могли раздеться. Ни у кого из нас не было не только плавок, но даже обыкновенных трусов. Только один раз, это был последний день нашего пребывания в Нойруппине, ст. сержант Заборский оказался в плавках (говорили, что одолжил у девушек из медпункта) и несколько часов провел среди плавчих.

Пребывание в Нойруппине у меня осталось в памяти на всю жизнь. Еще на Эльбе у меня появились фурункулы. Боли и температуру еще как-то можно было терпеть. А тут карбункул на шее приобрел такие размеры и причинял такие боли, что я не находил себе места. Трое суток я не мог уснуть. Ночью, когда все спали, я спускался с этажа и всю ночь ходил по плацу и вокруг казармы. Только на четвертый день военфельдшер Гусев положил меня в медсанчасть полка. Мази и грелки облегчили мои страдания.

Только через много лет от бывшего адъютанта одного из командиров стрелкового полка нашей дивизии мне стало известно, что здесь, в Нойруппине, уже во время нашего второго пребывания, погиб командир батальона стрелкового полка Михайлов. Гвардии майор Михайлов был дважды Героем Советского Союза. Это редкий, а может быть, и единственный случай, когда пехотный командир дважды награжден Золотой медалью Героя. Так вот, Михайлов, вооружившись противотанковой гранатой, выехал на лодке на озеро глушить рыбу. Брошенная граната взорвалась в момент соприкосновения с поверхностью воды и майор погиб. Узнав о случившемся, командир дивизии, полковник Мальков, был взбешен. Каждый герой Советского Союза был на особом счету в полку и дивизии, он как бы придавал статус части, а в данном случае - Дважды Герой. Так вот, Мальков приказал похоронить Дважды Героя без воинских почестей, что и было сделано. В полках дивизии о случившемся узнали только месяцы спустя.

Кроме тяжелого болезненного состояния во время пребывания в Нойруппине, мне выпало и счастье, произошло два приятных события. Первое - мне вручили орден «Красная Звезда», которым я был награжден за бои в Штеттинской операции. И второе -сообщили, что за Берлинскую операцию я представлен к награде орденом «Отечественная Война».

Провалявшись после операции по поводу фурункулеза одну ночь в медсанбате, я вернулся в дивизион. Позавтракав, отправился на берег озера, где предполагал найти занимающийся теорией военной подготовки взвод управления дивизиона. Прыгуньи еще не появились и все отделения и взводы группами сидели на берегу, делая вид, что усиленно грызут науку. Погода прекрасная. Безветренно. На небе ни облачка. Воздух прозрачный, трубы не дымят - промышленные предприятия не работают. Кругом тишина, улицы городка пусты. Не видно автомашин, да и люди предпочитают не выходить из домов. Приветствуем внезапно появившегося из пролома в заборе старшего сержанта Сергея Митягова, переведенного недавно в штаб на должность адъютанта командира полка. Младшие командиры и разведчики поздравили Сережу с повышением в должности (тогда, на плацдарме, он ушел от нас ночью), а он, в свою очередь, объявил, что пришел, чтобы отметить отвальную, и извлек из полевой сумки две фляжки. Кто-то из ребят сбегал к старшине за стаканом и закуской, и, удалившись от солдат под тень деревьев, мы вшестером организовали маленький банкет. Не успели всех обнести по кругу, как появился сержант Гриша Галкин. Рядовой Галкин был в 41 году моим подчиненным - топоразведчиком, а затем переведен писарем штаба дивизиона. Гриша, когда-то трезвенник, за время службы в штабе превратился в откровенного алкоголика. Последние месяцы войны его ничего не интересовало, кроме водки. Я уже упоминал, как он в районе Штеттина, при нашем бегстве при угрозе окружения, оставил ящик с документами, за что поплатился должностью начальник штаба капитан Федько. Так вот, Галкин настолько пристрастился к выпивке, что у 26-летнего парня, как у заправского алкоголика тряслись руки, и выработалось невероятное чутье на выпивку. Где бы кто-нибудь ни затеял выпить, тут же появлялся Галкин. И все его принимали в свою компанию. Мужик он был хороший, к тому же он, и только он писал и на солдат и на офицеров наградные листы. Писал не по собственной инициативе, а по указанию командира дивизиона или начальника штаба дивизиона. Но виноваты в спаивании Галкина были не друзья - сослуживцы, а его начальники.

Нормами снабжения в действующей армии предусматривалась выдача 100 гр. водки или 50 гр. спирта или 200 гр. вина каждому военнослужащему от рядового солдата до старшего офицера. Но старшины всегда часть солдатской нормы ухитрялись передать своим начальникам - командиру роты, батареи, батальона, дивизии. Делалось это очень просто. Я знаю старшину Шевцова, который с помощью воды из одного литра водки делал два. Все дополнительное количество горючего шло командиру дивизиона, комиссару и начальнику штаба. Конечно, старшина и себя не забывал. Все потребители дополнительного пайка водки об этом знали, да и другие офицеры и многие солдаты это знали и принимали, как должное. Видели, как водка, даже при тридцатиградусном морозе замерзала. Закладывали бурдюк с замерзшей водкой или вином за пазуху, согревали ее до текучести, отмеряли по 100 гр., выпивали и молчали. Командиров надо было беречь. Они находились в деревнях в отапливаемых домах или в землянках с несколькими накатами из бревен, и каждый был одет, кроме штатного обмундирования, в меховую безрукавку и овчинный полушубок, а солдаты и младшие командиры сидели в траншеях и открытых ровиках, иногда зарывшись в снег, и спасала солдата от любой стужи телогрейка. Так вот, бурдюк с водкой начальству, из рук старшины попадал в руки писаря штаба Галкина или личного повара командира дивизиона и комиссара, рядового Евсеева. Они и решали, сколько могут выделить себе в дополнение к своей законной норме. Должен заметить, что 45-летний старик Евсеев не спился.

Водка по 300 граммов со скромной закуской развязала нам языки. Наперебой вспоминали острые моменты, пережитые за долгие 4 года войны. А нас было четверо, прослуживших в одном дивизионе от начала и до конца войны и два человека - с декабря 1941 года. Каждому было, что вспомнить. Каждый из нас выполнял свою определенную должностью работу, и находились мы в разных местах и в разных условиях. И каждый воспринимал ситуацию, в которой он оказывался по-разному. Одним из острых обсуждаемых вопросов стал вопрос питания и, естественно, распределения водки. И вот, что нам поведал сержант Галкин, знавший жизнь старших офицеров дивизиона, поскольку сам все четыре года вращался в их среде.

Лето 1941 года. Смоленско-Ельнинское направление. Дивизионом командует майор Руденко. Старый кадровый еще дореволюционный офицер. Знает службу. Прост в обращении с подчиненными, в том числе и с солдатами, но не допускает ни малейших неуставных действий. У него нет личного повара. Он не позволяет, чтобы старшина привозил ему и другим офицерам (комиссару, зам. командира дивизиона и начальнику штаба) отдельно приготовленные блюда. Все питаются из общего котла. В конце августа Руденко идет на повышение. Его переводят в другую часть командиром полка. Командиром дивизиона назначен бывший начальник полковой школы капитан Родионов. Положение меняется. Ездовый двуколки взвода топоразведки Защепин становится личным поваром командира дивизиона, числясь в штате топовзвода. Землянки для штаба и командира с комиссаром стали строить отдельные. Накаты на землянках стали более мощными. В октябре, в окружении немцев в брянских лесах, где отсутствовало всякое снабжение, в том числе и продовольственное, командование дивизиона приблизило к себе ездового хозяйственного отделения, совершенно неграмотного казаха, но ловкого воришку, который подкармливал штаб сворованным в деревнях, расположенных по маршруту движения дивизиона. Правда, это быстро закончилось. В штабе полка стали известны способности снабженца, он был отозван в полк и назначен на должность командира хозяйственного взвода с присвоением звания младшего лейтенанта. Теперь ворованным он стал кормить командира полка и комиссара. В 1943 году он к нам вернулся уже в звании старшего лейтенанта на должность командира огневого взвода. Надо представить, насколько смешон был в среде батарейцев неграмотный офицер, ранее видевший пушку только на расстоянии с облучка брички.

Особенно сильно отдалилось командование дивизиона от солдат и командиров взводов уже после выхода из окружения. Это ноябрь и декабрь 1941 года. С приходом нового комиссара дивизиона политрука Гачурина - пьяницы и развратника, резко изменился и командир дивизиона, майор Родионов. Вошел в компанию комиссара. Ходили слухи, что причиной тому являлось то, что его бросила жена, служившая врачом в медсанбате, которая вышла замуж за другого.

Централизованного снабжения продовольствием тогда не было. Брали все в колхозах и у колхозников. Последнюю корову уводили со двора колхозницы, лишая детей единственной кормилицы. Бесконтрольностью властей и высшего командования и пользовались гачурины. В районе Тулы были плодово-ягодные совхозы с винными заводами. Нам стали давать по 200 граммов вина. Но длилось это недолго. Всего несколько дней. Одну половину вина- это для солдат и офицеров, старшина Шевцов разбавлял на 50% водой, а вторую - делил со штабом. А затем комиссар приказал, вообще, все вино привозить ему. Якобы, он сам будет выдавать солдатам их норму. Но комиссар жил в деревнях, а солдаты в поле, в снежных окопах, далеко друг от друга, и вино выпивалось командирами в компаниях с деревенскими девушками и солдатками. Мясом и другими продуктами, также за счет солдатской нормы, Шевцов со своим помощником Дусенбаевым обеспечивал комиссара дивизиона, по потребности.