Чтение онлайн

В третьей палате, ординатором которой был я, находились и моряки. Радист 1-й морской бригады Егор Ильич Пелюбин, командир отделения 2-го особого батальона 5-й морской бригады Михаил Матвеевич Сигаев. Краснофлотец с госпитального судна «Андрей Жданов» Иван Тимофеевич Щербаков и мой старый знакомец, с которым плавал на пароходе «Луга», кочегар Борис Иванович Киселев.

После избрания старостой палаты Вернигора – сын портового рабочего – стал именовать ее «морской» и сухопутные термины не употреблял. Лестницу называл трапом, пол – палубой, окно – иллюминатором, табуретку – банкой, палату – кубриком. В этом сказывался Вернигора, считавший службу на флоте превыше всего.

Однажды, когда я намеревался начать обход раненых, меня в коридоре остановила санитарка Петрова.

– Доктор, в третьей палате несчастье!

– Что случилось?

– Вот как перед богом! Не скажу! Ни-ни!..

После нагоняя от Муратова за свой прогноз состояния здоровья Павлова – «такие завсегда умирают» – Дарья Васильевна стала менее словоохотливой.

Вместе со мной в палату вошла медицинская сестра Клавдия Лобанова. На этот раз Вернигора не доложил, что «в нашем кубрике полный порядок». Староста молча и угрюмо лежал на койке.

– Доброе утро, товарищи!

– Здравствуйте, доктор!..

И больше ни слова. Ни обычных реплик, ни вопросов. В палате царила настороженная тишина.

Что бы это значило? Тем более что только вчера здесь царило оживление. За мужество и отвагу в боях были награждены орденами и медалями несколько раненых.

Вернигора украдкой показал мне на раненого красноармейца Пряхина.

Я подошел к Пряхину:

– Как ваше самочувствие?

Пряхин медлил с ответом. Что здесь произошло? Я видел, что Пряхину не по себе. Склоненная голова и скорбный, как бы ушедший в себя взгляд, отрешенный от всего окружающего. В палате знали, что семья Пряхина находится на оккупированной территории в Волосовском районе, что о судьбе жены и сына солдат ничего не знает. Каждый день он встречал надеждой – придет весточка.

– Поправляюсь, – глухо отозвался наконец Пряхин.

– Поправляешься, а настроение плохое? Почему?

Раненый покусывал губы. Глаза потускнели, будто выцвели. Он опять замолчал. Пальцы теребили края одеяла.

– Письмо получил, – тихо сказал он. – Из батальона. Учительница нашего колхоза туда написала. Немцы расстреляли жену и сына. Вы это понимаете? – задохнулся криком раненый.

– Понимаю, – растерянно сказал я, не находя слов для утешения.

– Ничего вы не понимаете!

– Клавдия Ивановна, принесите бром, – попросил я Лобанову.

– Да будьте вы человеком! – вскочил с койки Пряхин. – Не надо мне вашего брома… Пейте сами! А меня выпишите в батальон. Немедленно! Я здоров… Что вы меня здесь держите? Хотите, я левой рукой переверну койку? Хотите?

– Состояние вашего здоровья требует…

– Невмочь ему, товарищ военврач! – сказал молчавший до сих пор Вернигора.

– Сердце зашлось! Выпишите меня! – кричал Пряхин.

– Не волнуйтесь, доложу начальнику отделения, – согласился я, чтобы успокоить раненого…

К концу обхода отворилась дверь. На пороге женщина в белом халате.

– Рады вашему приходу, Ольга Николаевна! – встрепенулся Вернигора.

– Ваш заказ я выполнила. – Женщина положила на стол книги.

– Спасибо, Ольга Николаевна! Почитайте нам что-нибудь, – просит Вернигора.

– Почитайте, почитайте! – поддержали разом несколько человек.

Мне понятен замысел палаты: отвести Пряхина от тяжких дум.

– Хорошо, – согласилась Ольга Николаевна. – После обхода почитаю.

Ольга Николаевна Радкевич – профессор-биолог. По инициативе библиотеки университета в госпитале организован передвижной книжный фонд. В те дни палаты нашего госпиталя навещало сорок чтецов художественной литературы: студенты, преподаватели университета, работники библиотеки.

Однако вернемся к расскажу о Константине Пряхине.

Закончив обход, я доложил Муратову о просьбе раненого.

– Мне понятно состояние Пряхина, но вы не сумели убедить его, что этого делать нельзя, – сказал ровным глухим голосом Петр Матвеевич. – И неправильно поступили, обещав мне доложить. Напрасно обнадежили человека. А что касается чуткости, то, подлинная, она диктуется только заботой о здоровье раненого. Придется исправить вашу ошибку. Поговорю с Пряхиным…

Муратов в преждевременной выписке из госпиталя Пряхину отказал в моем присутствии.

А поздно вечером после отбоя воздушной тревоги Пряхин исчез. Поднялся переполох. Такое чрезвычайное происшествие грозило большой неприятностью не только нашему отделению, но и всему госпиталю. Муратов и я немедленно доложили о «чепе» Ягунову и Луканину.

– Как это могло случиться? – схватился за голову Ягунов. – Позор! Да еще у вас, товарищ Муратов, лучшего начальника отделения!

– Ума не приложу! – развел руками Петр Матвеевич.

Ягунов нажал кнопку звонка.

Появился дежурный по госпиталю.

– Чернышева ко мне!

– Он в приемной.

– Позвать!

– Слушаюсь!

В кабинет вошел комендант госпиталя Чернышев.

– По вашему приказанию явился! – отрапортовал он. – Разрешите доложить, что…

– Не разрешаю! – побагровел Ягунов. – Исчез раненый! Вы кого охраняете? Военный госпиталь или дом отдыха?

– Раненый не исчез, – спокойно возразил Чернышев. – Об этом я и хотел доложить. Он задержан в бомбоубежище, когда одевался.

– Где он?

– В приемной.

– Доставить сюда!

Вошел Пряхин. Не в госпитальном халате, а в обмундировании.

Ягунов встал.

– Садитесь! – предложил он Пряхину.

– Я не могу сидеть, когда стоит старший по званию, – ответил Пряхин.

– Садитесь! Вы раненый! – настаивал Ягунов.

– Был ранен. А теперь здоров!

– Объясните нам, чем вызван ваш поступок?

– Я об этом уже говорил начальнику отделения товарищу Муратову и ординатору Грачеву. Не могу я больше валяться в госпитале…

– Прошу сказать, где вы достали обмундирование?

– Об этом знаю только я!

– То есть как это – только я? – осторожно и мягко спросил Ягунов.

– Людей, меня понявших, я подводить не должен…

– Вы что же, хотите, чтобы ваше дело приняло более неприятный оборот?

– Нет, товарищ начальник госпиталя. Я хочу одного – на фронт. И больше ничего добавить не могу. Разрешите идти?

– Пожалуйста.

– Вот это разговор! – сказал Ягунов, когда Пряхин покинул кабинет. – Человек с большой буквы! Что предпримем, Федор Георгиевич?