Чтение онлайн

Напряжение в зале нарастало. Предъявленное курсанту обвинение было грубым и почти невероятным. Номер 49 раздувал щеки и дышал, как разгневанный бык. Цвет лица его быстро менялся: курсант то бледнел и становился похожим на мертвеца, то покрывался краской до самых ушей. Его била крупная дрожь.

На мгновение показалось, что он, забыв о всякой дисциплинарной ответственности, готов броситься на прокурора. С большим трудом сдержавшись, он начал что-то бубнить, по не мог ничего объяснить толком.

– П-позвольте, к-капитан. Это ложь! Кто-то хочет избавиться от меня. Это ложь! Я требую с-справедливо-сти! Справедливости!

Его прерывающийся голос больше походил на свист или даже завывание, с нотками гнева и паники.

– Пусть войдет первый свидетель, - распорядился председатель суда.

Мгновенно установилась тишина. Секретарь пригласил свидетеля - это был первокурсник, житель того же городка, что и Моэнк.

– Курсант Мартипес.

– Я!

– Подойдите сюда и расскажите.

Четким строевым шагом курсант Мартинес, по прозвищу Собачонка, прошел через зал и поднялся на сцену. Щелкнув каблуками, он застыл по стойке «смирно».

– Курсант Мартинес, - сказал прокурор, - вы являетесь товарищем обвиняемого и родом из того же городка, что и он. Что бы вы могли сказать суду?

– Да… капитан, разрешите мне…

– Запомните, курсант, дело касается вашей чести и вы должны говорить только правду, как бы тяжело вам пи было.

У меня мелькнула мысль, что наконец-то гнусная ложь будет разоблачена, по крайней мере так хотелось верить в это. Все происходящее напоминало мне какую-то ужасную интригу.

Курсант Мартинес, сильно побледнев, ответил:

– Да, сеньор… По правде говоря… курсанта Моэнка у нас в городе называли «куколкой»…

На этот раз номер 49, как тигр, рванулся в сторону, словно в него угодила пуля, и, уже не владея собой, отчаянно закричал:

– П-п-предатель! Что же это… да как же так, это же подлость! Меня х-хотят оклеветать!

Председатель суда, стукнув кулаком по столу, предупредил:

– Замолчите, курсант Моэнк! Вы ведете себя недостойно!… Я думаю, этого доказательства вполне достаточно. Нам больше нет нужды продолжать это постыдное разбирательство и тем более выслушивать Моэнка. Уведите его. С этого момента он исключен из училища и будет находиться под арестом до окончательного решения, которое будет принимать командование. Старшины, разведите личный состав по казармам!

– Есть, сеньор!

Уже находясь в спальных помещениях, некоторые, курсанты принялись вспоминать какие-то эпизоды, имевшие отношение к поведению Моэнка. Одни говорили, что он всегда носил вместо обыкновенных трусов плавки. Другие - что он необычайно много времени уделял чистке зубов. Вспоминали также, что у него была несколько увеличенных размеров грудь, видимо потому, что он имел лишний вес, а это признак ненормального гормонального развития. А те таблетки, которые он принимал как витамины, были, по всей видимости, лекарством. Однако многие курсанты считали все это неправдой.

Внезапный выстрел прогремел среди толстых подвальных стен как гром, и его эхо, перекатываясь из помещения в помещение, из коридора в коридор, из двери в дверь, вылетело на улицу и растворилось в тишине, окутавшей близлежащие холмы. Уже умолкли его последние отголоски, а мы все еще находились в оцепенении. Но вот раздался пронзительный сигнал трубы, призывающий всех курсантов училища на построение.

Все это не укладывалось в голове. Слишком много событий пришлось на одну ночь. Но, как оказалось, все лишь только начиналось. Снова бег, толчея и построение… К счастью, когда прозвучал сигнал трубы, я еще не успел раздеться…

Около двенадцати часов ночи, когда мы наконец построились, капитан объявил нам надрывным голосом:

– Курсанты, несколько минут назад курсант Моэнк совершил последний постыдный акт - покончил с собой выстрелом из винтовки, воспользовавшись небрежностью одного из курсантов, конвоировавших его…

Капитан не мог продолжать дальше, и мне показалось, что на его лице промелькнула тень стыда.

Два солдата с тяжелыми носилками, направляясь к машине «скорой помощи», пересекли двор училища. На носилках лежало тело номера 49, докрытое простыней, испачканной кровью.

После окончания построения мы возвратились, чтобы лечь спать. Головы наши гудели от происшедших событий. Необходимо было хоть немного отдохнуть. Нас ждал новый день. Но не спалось. Лицо погибшего курсанта стояло перед моими глазами. Я подумал: «Как жестока жизнь! Что скажут теперь его родители, жена, друзья и его дети?»

Прозвучал сигнал отбоя. Погасли все огни, и я устроился поудобнее, чтобы уснуть, но события этой страшной ночи неотступно преследовали меня. Снова и снова возникало передо мной его лицо, оно становилось красным от крови.

После полуночи снова прозвучал сигнал тревоги - третий раз за ночь!

Сбросив одеяло, я в одном нижнем белье перелетел через Сурка, наступив ему на живот в тот момент, когда он пытался подняться. С подоконника я свалился вниз на бетон, сильно ударившись коленями и едва не задохнувшись от боли. С трудом поднявшись, я вовремя занял свое место в строю, но едва стоял и потому прилагал усилия, чтобы не потерять сознание.

Двор плыл у меня перед глазами. Меня бил озноб.

Я обливался холодным потом, хотя было жарко. Через некоторое время наконец пришел в себя. И как раз вовремя… к самому началу спектакля!

Все курсанты училища кроме нас, первокурсников, выстроились в две шеренги лицом к лицу на расстоянии около двух метров. Старшекурсники держали мачете, которые обычно носят военнослужащие частей, дислоцирующихся в сельской местности.

«Это же коллективное наказание!
– промелькнула мысль.
– Мы опозорили училище, и теперь все они полны ненависти к нам».

Капитан энергичным голосом приказал!

– Всем первокурсникам снять одежду и пройти между двумя шеренгами.

Каждому из нас наносили удары ниже спины, держа мачете плашмя. Удары были настолько сильными, что форма тесака отпечатывалась на теле, оставляя темно-красный след.

Град оскорблений, издевательств и самых грубых проклятий обрушивался на нас вместе с ударами. Тех, кто пытался выскользнуть, водворяли на место, и на него вновь сыпались удары. Я находился в полубредовом состоянии, и в голове у меня вертелось: «Приказы не обсуждаются, а выполняются», «Единственно правильный ответ солдата - «Да, сеньор!». Но ничего не могло облегчить мою боль.

Начался второй акт спектакля. Лейтенант Санчео Москера приказал:

– За мной, бегом - марш!

Мы, голые и босые, побежали по каменистым окрестностям училища. Когда кто-либо из нас падал, оступившись в темноте или ударившись об острый камень, на него сыпались удары мачете, сопровождаемые грубыми оскорблениями и самыми грязными ругательствами.