Чтение онлайн

– Доктор, - обратился он к отцу, - вы не беспокойтесь. Это дело армии, и я, капитан Венсанильо, отвечаю ва свои слова. Все необходимые меры уже приняты. Вышестоящему начальству доложено. Я хочу, чтобы вы знали также, что мы разыщем их, даже если придется обыскать все окрестности вплоть до города Баракоа.
– Он продолжал говорить в том же духе, с некоторым недоверием поглядывая по сторонам.
– Я веду собственное расследование. У нас есть опыт в подобных делах, доктор. Военная карьера - это настоящая школа! К розыскам я привлек четверых гражданских.
– И, понизив голос до шепота, он приблизился к отцу: - Они выдают себя за любителей петушиных боев и распределены по важнейшим пунктам всей зоны поисков…

Пока начальник гарнизона вел речь, в разговор двух «видных лиц» пытался всеми правдами и неправдами вмешаться капитан Иносенсио Кандидо, начальник городской полиции. Однако всякий раз, когда он открывал рот, его глаза встречались с уничтожающим взглядом капитана Венсанильо. Поэтому ему приходилось закрывать свой рот и не давать воли языку, к слову сказать, достаточно длинному.

Между двумя этими людьми постоянно шла скрытая борьба. Для Иносенсио Кандидо путь в «Юнион-клаб» был закрыт. Там он мог присутствовать только на официальных церемониях. Это был высокий мулат, носивший длинные бакенбарды. И сколько бы он ни старался подбелить себя всякими кремами и пудрами, он всегда выглядел мулатом. Капитан Венсанильо был белым, и ему разрешалось посещать клуб. Члены клуба не забывали, что он представлял вооруженные силы, и немного побаивались его, хотя в крайних случаях все же прибегали к его помощи.

На моего отца речь капитана произвела большое впечатление. Это можно было заметить по широко раскрытым глазам отца, а также по утвердительным кивкам в унисон словам, которые произносил военный.

Подошедший к ним судья Лао Гальярдо прервал их беседу. Сразу же сильный запах спиртного заполнил комнату. Он посчитал необходимым сказать:

– Альварито… судебная власть находится в твоем распоряжении.

Внезапно какой-то шум, напоминающий топот и крики огромной толпы людей, донесся в комнату, где проходила беседа. Когда встревоженный отец вышел из комнаты, то первый, кто бросился ему в глаза, был доктор Боррель, одетый в белый костюм. Вместе с доктором Ни-котом и доктором Родисом они осторожно склонились над Эльсирой Вильясанной, матерью Пирата, упавшей в обморок. Доктор Боррель, известный врач, попросил всех отойти в сторону, чтобы дать приток свежему воздуху. Он вынул нашатырный спирт и поднес его к лицу женщины, а Качиту отправил на кухню приготовить чай в анисовой настойкой с добавлением капель Джейкоба.

Отец снова вернулся в комнату, где продолжалась оживленная беседа. Главный редактор местной газеты «Воэ дель пуэбло» Сантьяго де ла Эс обратился к нему:

– Знаете, доктор, кроме того, что газета постоянно публикует информацию по данному случаю, я объявил о том, что «Вое» выплатит вознаграждение в том случае, если кто-либо сообщит об их местопребывании. После мы сочтемся.

Мой отец поднял голову и как-то странно посмотрел на него поверх очков.

В это время вошла Качита и, не спросив ни у кого разрешения, громко поинтересовалась:

– Что будут пить джентльмены - кофе, ром или коньяк?

Этим моментом тут же воспользовался судья, который поспешил опередить всех и, пытаясь изобразить на лице улыбку, сказал:

– Мне коньяк.
– И мягким тоном быстро добавил, стараясь говорить ясно: - Принеси мне бутылку и поставь здесь, чтобы тебе больше не ходить.

Неожиданно послышался скрип открываемой наружной двери, привлекший внимание всех, кто находился в гостиной.

Это прибыл тот, кого так недоставало!… Запах ладана разнесся по комнатам дома, проник и на кухню, и Качита тут же перекрестилась.

Огромная, в пышном одеянии фигура отца Саломона, местного священника, осторожно втиснулась в помещение через проем двери. Ему было действительно тяжело и неловко справиться с собственным весом, намного превышавшим 200 фунтов. Казалось, что он занял сразу половину всего помещения. Все, кто присутствовали в доме, сразу же поняли, что отец Саломон употребил хмельное.

Несомненно, так подумал и Расивес, «свободный мыслитель» из нашего городка. О Расинесе многие осторожно говорили как о человеке странных принципов. Я помню, что он был одним из тех людей, которые, ставя под удар свою репутацию, посещали после полуночи «с разрешения алькальда» специальные сеансы в одном из центральных кинотеатров «Луке». Там изредка и при таинственных обстоятельствах показывали порнографические и научно-популярные фильмы. Обычно на следующий день, отвечая на вопрос какой-нибудь любопытной дамы, Расинес говорил:

– Сеньора, фильмы отличные!
– имея в виду прежде всего порнографические ленты.

Я всегда сильно сомневался в том, что у Расинеса был какой-то здоровый интерес к таким киносеансам…

Священник прибыл в своей обычной одежде - огромных размеров сутане из ткани черного цвета. Ему было около шестидесяти лет. Он носил короткую прическу и всегда сильно потел. Больше всего людей поражал его густой, красивый бас. Говорил священник с ярко выраженным испанским акцентом, свидетельствовавшим о его происхождении, и в сочетании с тембром голоса это придавало его речи оттенок интимности. Казалось, что он не говорит, а служит мессу.

Ходили слухи, что отец Саломон был большим любителем вина, причем любого сорта - и хорошего, и плохого. Если после мессы, которую он служил, не оказывалось вина для причастия, люда говорили, что это дело рук отца Саломона.

Поговаривали также, что между ним и директрисой епископального колледжа доньей Триной Соледад существует тесная дружба. Дама была высокой женщиной с необъятной грудью. Она всегда носила черную одежду. На ее верхней губе, покрытой пушком, постоянно блестели капельки пота.

Когда святой отец появился в доме, все женщины встали и пошли ему навстречу. Многие из мужчин были уверены, что дон Саломон обманул не одну даму.

Мои тетушки Селия, Пепшгая, Летисия, Ритика и Фолита, до предела затянутые в корсеты - традиция, которой все они следовали, - были сильно взволнованы в свои пятьдесят с лишним лет. Пепилия, наиболее преданная Саломону, с грустью сжимала в руках букетик роз. Ее лицо было бледным и печальным. Пепилия, наиболее набожная иэ всех, никак не могла забыть одну историю, которую я ей однажды рассказал. Речь шла о связи, якобы существующей между доном Саломоном и доньей Триной. Тетушка тогда обиделась на меня. С тех пор прошло более трех месяцев, а Пепилия не сказала мне ни слова. И позднее в наших отношениях уже не было прежней симпатии.

Громовым басом дон Саломон благословлял присутствующих, говорил слова утешения, как будто раздавал направо и налево милостыню щедрой рукой. Покончив о этой церемонией, он направился в комнату моего отца.

– Доктор!… - произнес он, внимательно вглядываясь в лицо отца. Его глубоко запавшие глаза смотрели о грустью, в руках был букетик роз.
– Смирение, вот что нужно, - продолжал он мощным басом.
– В священном писании, в пятом стихе третьего раздела второго римского канонического издания, сказано… - И он дословно процитировал строки из библии, что всегда производило сильное впечатление на женщин и заставляло их удивляться его «большим способностям».
– Тем не менее, - продолжал он, - нужно верить. Церковь в вашем распоряжении.
– Его лицо от волнения стало багровым.
– С этой минуты можете располагать мной. Я буду в качестве посредника с ними, этими ягнятами, отбившимися от стада… если они живы. Богу так угодно, и потому я готов в любой момент вступить с нпми в контакт. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы они повинились. Я хочу заставить их изменить свое поведение.

Священник был в центре внимания всех присутствующих. Как всегда, он и капитан оказывали самое сильное воздействие на слушателей.

Пять моих тетушек не могли сдержаться, чтобы не вмешаться. Под предводительством бледной как стена Пепилии они появились в комнате. Обратив свой молящий, полный внутренних переживаний взор на дона Саломона, Пепилия произнесла кротким голосом слова, которые исходили из самого ее сердца:

– Отец мой, прежде чем вы уйдете, мы хотели сказать, что уже неделя, как мы в три раза больше, чем обычно, молимся за спасение пропавших душ.
– Она говорила как в бреду, все сильнее сжимая бледными руками букетик роз.