Чтение онлайн

— Завтра тебе быть в Разрядном приказе у Елизара Вылузгина.

— Да, велено явиться.

— Так вот слушай, Борисыч. Вылузгин сам по себе. Он даст тебе назначение, куда воеводой идти. А прежде тебя позовут к царю-батюшке. Там-то и ждёт тебя государево дело...

Князь замолчал, отщипнул хлеба, пожевал.

— Я слушаю, князь-батюшка. В чём суть государева дела? — напомнил Шеин.

— Суть его важная уже оттого, что мы с тобой сидим с глазу на глаз. В оное время, ещё до гибели царевича Димитрия, Борис Фёдорович искал ведунов-чародеев, которые сказали бы ему, наречено ли судьбой ему царствовать. И ведуны сказали, что да, судьба благоволит ему и он будет царствовать семь лет. Так семь-то лет истекают, и Борис Фёдорович беспокойство проявил. Говорят, что ищет тех ведунов, которые предрекли ему царствовать, и никак не найдёт.

— А я здесь при чём, князь-батюшка?

— То-то и оно, что при том. Ведомо боярину Семёну Никитичу Годунову, что ты с ними встречался в Покрове, в Суздале и в Москве. Сказывают, что лавку они держали на Пречистенке, а ты там бывал.

— Верно, бывал: матушке серёжки в подарок покупал.

— Так вот царь-батюшка тебя и вызывает для того, чтобы ты, удачливый человек, нашёл тех ведунов и к царю на поклон привёл.

— Но я не знаю, где они пребывают.

— Верно. А царь тебе не поверит. Он уверен в другом: где бы ты ни появился, ведуны встретятся тебе.

— Но так не бывает.

— И я думаю, что не бывает, потому и позвал тебя к себе. Как придёшь завтра во дворец к государю, пусти во спасение ложь малую. Во спасение государя, — значительно добавил Шуйский. — А ложь сия видится мне в том, чтобы вселить в государя надежду на долгое и безмятежное царствование.

— Князь-батюшка, но я непривычен лгать.

— Верю. Однако наступи себе на горло, солги. Скажи, что видел в Чистый четверг сон, будто бы Борис Фёдорович на свадьбе твоей дочери был посажёным отцом. Мог прийти к тебе такой сон?

— Мог. Но ведь должен быть резон, а я его не вижу.

— По той причине не видишь, что в Москве много лет не был.

— Почти четыре года.

— Вот-вот. А за эти четыре года государь аспидом стал. Второй же аспид — его дядя Семён. Они вкупе хуже батюшки Ивана Грозного лютуют. Потому будет лучше для Руси, ежели Борис Фёдорович процарствует, сколько Господь Бог отпустил и ведуны приговорили, — разгорячился князь Василий Шуйский и тем самым выплеснул сокровенное.

И понял Михаил всё сказанное Шуйским так, что не следует ему ни ведунов искать, ни ложь в оборот вводить, а постараться всё пустить на самотёк, как реки руслами текут. И если им суждено втечь в болото и сгинуть там, значит, судьбой так предопределено.

Посидели, помолчали двое воевод. Медовухи пригубили, Михаил ломтик копчёной севрюги съел. А затем Шеин всё-таки раскрыл свои мысли, потому как Шуйский ждал от него откровения.

— Я так понял, князь-батюшка, что лучше всего мне завтра ссылаться на волю Божью. Ведь только воля Господня властвует едино над всем, над государями и простыми смертными.

Василий Шуйский, к удивлению Михаила, повеселел.

— Я всегда считал тебя, Михайло Шеин, разумным человеком. И вот о чём прошу напоследок. Завтра, как будешь в Разрядном приказе, ненароком попросись ко мне в войско. Собираю я его на татя Ивашку Болотникова. Ты, поди, слышал, как он разгулялся и тоже в цари рвётся. Дам я тебе полк хоть левой, хоть правой руки.

— Спасибо за честь, князь-батюшка. А мне лестно будет повоевать под твоим началом.

— Вот и поговорили вдоволь. Теперь и к дому поторопись, — вставая, произнёс Шуйский.

— Да уж засиделся я у тебя, князь-батюшка. А душа-то домой рвётся.

Князь и воевода расстались. Шеин поспешил из палат. На крыльце его ждал младший брат Шуйских Иван. Он с улыбкой сказал:

— Подари мне своего стременного. Страсть, как люблю весёлых людей.

Шеин положил на плечо Ивана руку, мягко ответил:

— Невозможно сие, Ваня. Он мой побратим, а это больше, чем брат.

И Шеин заторопился к своему коню, которого держал Анисим. Воины уже были в сёдлах. Вид их говорил, что они и хмельного выпить успели, и закусили изрядно. Как выехали за ворота, Михаил сказал:

— Теперь давайте вскачь до дома. Авось наверстаем упущенное.

У Михаила было хорошее настроение. Понял он, что Шуйский затеял какую-то крупную игру и втягивал в неё его, Шеина. А он никогда не чурался игр, лишь бы они честно велись.

Вот и Рождественка, вот и дом, где родился и вырос Михаил. У ворот он спешился и, прежде чем Анисим успел подбежать к калитке, сам постучал в неё. Знал, что привратник всегда рядом. Ан нет, калитку открыла незнакомая женщина, спросила:

— Тебе кого, барин?

— Я приехал домой, голубушка. Я боярин Михаил Шеин, — сказал он и вступил во двор. — Открывай-ка шире ворота.

— Прости, батюшка-боярин. Я недавно служу у вас. Меня зовут Аграфена, и я в нянях у Катеньки.

— Прощаю, Аграфенушка. Где же моя доченька, где её матушка? — шагая к дому, спрашивал Михаил.

— Доченька в кустиках в ляльки играет, а матушка-боярыня кафтан тебе вышивает.

Михаил, подбегая к дому, увидел в зарослях жасмина «гнёздышко», в котором хозяйничала Катя. Он раздвинул кусты.

— Здравствуй, Катенька, — сказал он негромко.

Девочка посмотрела на него большими синими глазами.

— А ты кто?

— Я твой батюшка.

Увидев Аграфену, Катя бросила игрушки, побежала к ней.

— Нянюшка, я хочу к матушке.

Она уткнулась в подол юбки Аграфены. Та взяла Катю на руки и направилась в дом.

— Идём, батюшка-боярин, а то ведь проку не будет, — молвила она.

— Так откуда ему быть, коль незнакомы, — отозвался Михаил.

В доме было, как всегда летом, прохладнее, чем во дворе. В прихожей знакомые вещи, в трапезной — тоже. Со второго этажа спускалась боярыня Елизавета. Увидев её, Михаил подумал: «Господи, как она постарела!» Он поспешил ей навстречу.

И она увидела сына, остановилась на последней ступени лестницы.

— Наконец-то, сокол залётный, вспомнил о нас.

Михаил обнял мать, склонился к ней, поцеловал.

— А ты нисколько не постарела, матушка.

— Полно, полно. Годы никого не щадят. — Она тут же сказала няне: — Аграфена, позови Машу. А Катю дай мне. — Взяв её на руки, повернулась к сыну. — Внученька, это твой батюшка.

— Иди ко мне, чадушко моё. Я вернулся с войны.

Михаил протянул руки к дочери. Она умоляюще поглядела на бабушку, но всё-таки пошла на руки к отцу. А он, прижав Катю к груди, почувствовал, что у него от волнения разрывается сердце. Он молчал, гладил её густые волосы цвета спелой пшеницы и тихо шептал: «Господи, как ты мне желанна, доченька. Ты же вылитая мама».