Чтение онлайн

— Думаю, сынок, что к той корчме тебя сам Бог вывел. И радуюсь тому, что ты у нас с батюшкой твоим не только храбрый удался, но и мудрый. Как ты сказал ему? «Наука дороже даров»? — она держала в изящных пальцах золотой венец. Вроде бы грубо сделанная вещь, с заметными огрехами в отливке и в чеканке. Старая, жутко старая вещица, с тысячелетней историей, с готских земель. Но делали её ещё задолго до готов.

— Да, так и сказал. Так что ты думаешь? — он был ещё и настойчивым. С самого детства любил и не боялся узнавать новое. Хорошее, хоть и опасное временами, качество для вождя.

— Думаю, Саша, что тётка твоя кругом права была. Много неожиданностей, страшных, фатальных, ждут вскорости императора и папу римского. Аня-сестрица всегда на новости нюх чуткий имела, это будто от батюшки нашего, деда твоего, Ярослава, досталось ей. Верно решила она на отчий дом, на землю предков повнимательнее присмотреться. Если хоть десятая доля того, чего про этого Всеслава говорят, правда — то чем раньше мы с ним дружбу заведём, тем нам же и лучше. А вернее всего бы и не дружбу даже. Подумать надо, сынок, как полезными ему стать. Подумать, да самим и предложить. Если правильно Аня-сестрица рассудила, то этот князь из тех, редких, кто добро помнит.

Они ещё долго говорили, разглядывая и перебирая дары, привезённые и врученные с честью и уважением странным бродягой, оказавшимся непобедимым богатырём. Что сопровождал в русские земли несметные сокровища, отнятые у латинян. Дерзко, смело, небывало, прямо посреди бела дня и мирных католических земель. Говорили, что собранное похитили слуги князя тьмы, Сатаны, вознесясь бесчисленными тёмными ордами из самой Преисподней, побив без жалости многотысячную церковную стражу. Но Анастасия, королева Венгрии, помнила старое родное присловье о том, что у страха глаза велики. И всем сердцем радовалась, что сыну её тот страх не передался. Шоломоном по совету епископа его решил назвать отец, король Андраш Белый. Она же звала первенца Сашей, Александром. В честь великого властителя и воина далёкого прошлого, сказки о котором сказывала ей давным-давно старая бабка. Постоянно веля помнить, что ничуть не меньше велик и грозен был и её, Настюши, собственный прадед. Святослав Храбрый.

По утреннему зимнему лесу, по петлявшей меж деревьев неширокой тропке-дорожке ползли сани. Тощая лошадёнка еле тащила порожние, что ж будет, когда хозяин наполнит их поклажей?

Казимир с семьёй жил в Свенцке, городишке на северо-западе королевства Польского, но за провизией часто выбирался к восточным соседям, племенам, что звали себя ятвягами. У лесных дикарей, что селились малыми хуторками-весками в глухих дебрях, всегда можно было разжиться мясцом, мёдом, воском, зерном и рыбой. Наверное, пан Бог по случайному недосмотру забыл направить бессловесное речное племя в реки ляшской земли, поэтому уловы возле Свенцка ни в какое сравнение со здешними не шли. Казалось, рыба тут сама из проруби выскакивала в сани рыболовов — так много её всегда было. Дичь водилась не менее густо. Дома тоже можно было наловить зайцев, а если повезёт — добыть и лесного короля, лося. Но рощи и боры принадлежали панам и монастырям, и за охотой в них зорко следили слуги и монахи — можно легко было оказаться битому и без грошей. Не единожды поротый Казимир был трусоват, но считал себя хитрым. Поэтому ездил к соседям, торгуясь и нещадно обманывая простодушных дикарей. Здесь леса и реки, как они говорили, были общими. А, значит, ничейными.

Первый хуторок удивил. Следов не было ни перед оградой, ни внутри неё, даже собачьих. Лях побаивался местных псин, здоровенных и обманчиво спокойных. Он видел, как по взмаху руки хозяина, тоже не болтливого, такой зверь сел перед его лошадью и оскалился молча. Кобылка старая тогда едва не околела от ужаса, напустив позорную лужу под хохот здешней детворы. Да что она, сам старый Казимир едва не осрамился тогда.

Нынче же не было ни души за оградой. В гости к другим дикарям поехали? Тогда бы прислонили к воротам палочку, чтоб ветром не растворило, они всегда так делали. И собака, хоть одна, но сторожить дворы да осталась бы. Лях как-то решил, пока хозяев дома не было, поглядеть по амбарам, так едва ноги унёс от старой серой суки, что выскочила из-за угла молча, без привычного брехливого тявканья. И в себя Казимир пришёл уже в лесу, нахлёстывая мерина, гоня его прочь и молясь пани Богородице.

Подумав, торговец из Словенца решил ехать дальше в лес, к следующему селению. Искушение пошарить по чужим ларям без хозяев и их чёртовых псов было велико, но кормить семью и зарабатывать на перепродаже было важнее. Цокнув языком и качнув вожжами, он намекнул кобыле, чтобы шла вперёд. А к пустым домам можно будет и обратной дорогой завернуть.

Два следующих хутора снова удивили абсолютной неожиданной пустотой. На третьем, куда добрался уже к полудню, Казимир решил набрать воды в колодце, самому напиться и конягу напоить — вон уж, как боками водила. Он открыл дверцы в двускатной крыше, какими накрывали колодезные и домашние срубы дикари, потянулся было к ведру, нацепленному на длинную трехсаженную палку «журавля», но глянул мельком вниз. И тут же отлетел прочь, упав в снег на задницу, отталкиваясь неверными, мягкими ногами, пытаясь отползти подальше от колодца. Зажмурив глаза и закрыв их для верности ладонями. Подвывая тонко от ужаса, гоня прочь от себя увиденное. Но картина стояла перед взором явная, живая. То есть мёртвая.

Люди. Колодезный сруб был почти доверху набит людьми. Белые тела, светлые волосы, голубые и серые глаза. Они будто звали его к себе из ледяной непроглядной черноты. Крови на них не было видно. Словно все жители, все четыре больших семьи, разом разделись донага и попрыгали под землю, чтобы схорониться от какой-то жуткой гибельной напасти. Которая и там их нашла.

Он не закрыл дверцы над срубом, не тронул и створки ворот. Не чуя ног, долетев до саней, рухнув в них и начав полосовать кнутом напуганную до одури лошадь, что понесла вскачь так, как и в давно ушедшей молодости не всегда могла. Потому что чуяла и страх хозяина, и запах свежей застывшей крови под толстым одеялом снега, что сыпал два дня кряду. И тех мертвецов, что увидеть не могла. От того и неслась прочь от чужих домов, оград и деревьев так, словно за ней гналась стая голодных волков. Чьи голоса, по слухам, часто доносились из дебрей и дубрав сквозь недавнюю метель.

На первый хутор заскочить, пошарить по домам, старый Казимир и не вспомнил. Загнав кобылу едва ли не до смерти, он крикнул зятю, чтоб тот выходил и выпоил её, а сам побежал, хромая и размазывая заледеневшие от скачки по зимним лесам слёзы, к монахам.

Через седмицу на первый хутор пожаловала представительная делегация из тройки священников и десятка от княжьей дружины, что по слову епископа выделил сам князь Владислав Герман, по счастью проезжавший этими землями, возвращаясь с неудачного похода на поморян. Говорили, что тем прибрежным дикарям будто сам дьявол помогал: княжьи лазутчики умирали десятками, не успевая даже близко подобраться к врагу. Не имея на теле ни резаных, ни рубленых, ни стрелянных ран.

Ворота делегатам отворил молодой высокий светловолосый мужчина. С крыльца ближней постройки на гостей смотрела баба, жена, наверное.

— Прошу на мой двор, панове. Ася, неси угоститься с дороги! — он поклонился, но как-то сдержанно, не так, как сгибались знакомые с панской плетью земляки Казимира. И смотрел на гостей без страха или заискивания. Настоящий дикарь!

Пока отведали печёной вепревины с горячим взваром на травах и меду, Межамир, как представился хозяин, рассказал, что его родич Стан, живший здесь раньше, занемог и решил перебраться к детям, что жили южнее и восточнее. А чтоб не рушить и не бросать хозяйство, предложил выкупить его ему, мужу троюродной племянницы. Поведал и о том, что странная хворь сразила хозяев четырёх окрестных хуторов, поэтому на эти чужие приграничные земли Межамир приехал с земляками из их родни, и всех ближайших новых жителей знал поимённо, о чём и сообщил. Говорил спокойно, ровно, не запираясь и не таясь. Священники поверили. Дружинным же хватило и угощения, чтоб к рослому парню расположиться всей душой. Что-то было в нём близкое и понятное, не то взгляд, не то спина прямая. Видно было, руки его были приучены не только к вилам, граблям, плугу и бороне.

Казимиру, дрожавшему за спинами воев, насовали подзатыльников, решив, что вся чертовщина ему привиделась с пьяных глаз. Но и до дальнего зловещего хутора тоже доехать не поленились. Где познакомились с Буртом, крепким пожилым мужем с густой седой гривой, что перебрался в эти края с востока, с земель латгалов. Этим объяснялся его непривычный выговор. С ним приехали семьи среднего и младшего сынов. И даже светловолосый Гедемин, Гедас, которому можно было дать от силы пятнадцать зим от роду, смотрел на чужих ратников без страха. Так, будто уже глядел на дружинных воинов, и не только из-за широкой батькиной спины. Водянисто-голубые глаза его с жёлтым волчьим ободком вокруг зрачка-зеницы смотрели на гостей, словно не раз видели перед такими фигурами струну тетивы и выгнутые дугой рога тугого лука.

А колодец был чистым до самого дна. Воду в кадушке долго пристально рассматривали, нюхали, а затем и попробовали. Свежая оказалась, студёная, будто сладкая даже на вкус.

Казимиру снова навешали лещей и пинков. Делегация отбыла восвояси, а Бурт, как и Межамир чуть раньше, неторопливо запер ворота и направился к голубятне.

После того, как лёгкая полоска шёлка, пройдя через руки Алеся, попала к князю, был объявлен праздник. Вернее, праздник-то сам собою подошёл: Комоедица, проводы Морены-Зимы. Но в этот раз отдых позволили себе не только горожане, стар и млад.