Чтение онлайн

преподавание в этой школе даже для нашего отца, слепо верившего грекам, оказалось

настолько анекдотическим, что пришлось взять оттуда детей и перевести их в местную

классическую гимназию. О пребывании моих братьев в этой греческой школе в семейных

воспоминаниях не осталось ничего достоверно определенного, а к тому, что {56} было

напечатано моим покойным братом Александром в «Вестнике Европы», повторяю, нужно

относиться с большой осторожностью.

День начинался и заканчивался трудом. Все в доме вставали рано. Мальчики шли в

гимназию, возвращались домой, учили уроки, как только выпадал свободный час, каждый

из них занимался тем, к чему имел способность: старший, Александр, устраивал

электрические батареи, Николай рисовал, Иван переплетал книги, а будущий писатель

сочинял... Приходил вечером из лавки отец, и начиналось пение хором: отец любил петь

по нотам и приучал к этому и детей. Кроме того, вместе с сыном Николаем он разыгрывал

дуэты на скрипке, причем маленькая сестра Маша аккомпанировала на фортепьяно. Мать,

вечно занятая, суетилась в это время по хозяйству или обшивала на швейной машинке

детей. Всегда заботливая, любвеобильная, она, несмотря на свои тогда еще сравнительно

молодые годы, отказывала себе во многом и всю свою жизнь посвящала детям. Она очень

любила театр, но бывала там не часто, и когда, наконец, вырывалась туда, то с нею вместе,

для безопасности возвращения, отправлялись и мои братья-гимназисты. Мать садилась

внизу, в партере, а братья – на галерке, причем Антон после каждого действия на весь

театр вызывал не актеров, а тех аристократов-греков, которые сидели рядом с матерью в

партере. К нему приставал весь театр, и греки чувствовали себя так неловко, что иной раз

уходили до окончания спектакля. Убежденная противница крепостного права, мать

рассказывала нам о всех насилиях помещиков над крестьянами и внушала нам любовь и

уважение не только ко всем, кто был ниже нас, но и к маленьким птичкам и животным и

вообще ко всем беззащитным существам. Мой брат Антон Павлович был того убеждения,

что «талант в нас со стороны отца, а душа – со стороны матери», хотя я лич-{57}но думаю,

что и со стороны матери в моих братьях было прилито таланта не мало.

Приходила француженка, мадам Шопэ, учившая нас языкам. Отец и мать придавали

особенное значение языкам, и когда я только еще стал себя сознавать, мои старшие два

брата, Коля и Саша, уже свободно болтали по-французски. Позднее являлся учитель

музыки – чиновник местного отделения Государственного банка, – и жизнь текла так, как

ей подобало течь в тогдашней средней семье, стремившейся стать лучше, чем она была на

самом деле.

Как я уже говорил, наш отец был большим формалистом во всем, что касалось

церковных служб, а потому мы, мальчики, не должны были пропускать ни одной

всенощной в субботу и ни одной обедни в воскресенье. Отсюда у Антона Чехова такое

всестороннее знание церковных служб («Святою ночью» и другие). Одно время мы пели в

церкви местного дворца, в котором жил и умер в 1825 году Александр I. Здесь служба

совершалась только в страстную неделю, в первый день пасхи и на троицу*. Кстати,

маленькая историческая подробность. Сад таганрогского дворца, в котором жил

Александр I, граничил бок о бок с садом дома генерала Папкова, в котором обитал при

Александре его всесильный министр князь Воронцов, заведовавший всеми делами царя.

Оба сада отделены каменной стеной, в которой имеется калитка. Полагают, что эта

калитка была пробита по повелению Александра I для того, чтобы ему было ближе ходить

к Воронцову. На самом же деле история с этой калиткой такова. Приехав с севера в

Таганрог, моя бабушка, Александра Ивановна, вместе со своими

Таганрог. Здание мужской гимназии, которую А. П. Чехов окончил

в 1879 г. Ныне средняя школа имени А. П. Чехова.

Рисунок С. С. Чехова, 1957. Публикуется впервые.

Музей Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом).

Ленинград.

дочерьми Фенечкой и Евочкой поселилась в упомянутом выше доме генерала Папкова,

когда об Александре I и о Воронцове не было в Таганроге уже ни слуху ни духу. В то

время смотрителем дворца был некто полковник Лаговский. У него была дочь

Людмилочка. Девочки перезнакомились между собой и для совместных разговоров стали

вскарабкиваться на стену. Чтобы облегчить возможность Фенечке, Евочке и Людмилочке

бывать друг у друга, Лаговский и приказал пробить в стене оз-{59}наченную калитку

(записано со слов самой Евочки, то есть моей матери, Евгении Яковлевны).

Любовь к пению, посещение церквей и служба по выборам отнимали у нашего отца

слишком много времени. Он посылал вместо себя в лавку кого-нибудь из нас, для

«хозяйского глаза», но, заменяя отца, мы не были лишены таких удовольствий, какие и не

снились многим нашим сверстникам, городским мальчикам: мы на целые дни уходили на

море ловить бычков, играли в лапту, устраивали домашние спектакли. Несмотря на

сравнительную строгость семейного режима и даже на обычные тогда телесные

наказания, мы, мальчики, вне сферы своих прямых обязанностей, пользовались довольно

большой свободой. Прежде всего, сколько помню, мы уходили, из дому не спрашиваясь;

мы должны были только не опаздывать к обеду и вообще к этапам домашней жизни, и что

касается обязанностей, то все мы были к ним очень чутки. Отец был плохой торговец, вел

свои торговые дела без всякого увлечения. Лавку открывали только потому, что ее неловко

было не открывать, и детей сажали в нее только потому, что нельзя было без «хозяйского