Чтение онлайн

– Как погода, Рябов?

– Пронзительная, ваше благородие... Сырость.

– А ведь мы сегодня уходим, брат.

– Точно так... Даве утром все женатые матросы с берега вернулись, ваше благородие... Прощаться, значит, отпускали вчера вечером.

– Ты рад, что идешь в плавание?

– Никак нет, ваше благородие!
– простодушно отвечал Ворсунька.
– Кабы моя воля...

– Так не пошел бы?

– Никак нет. При береге бы остался... На сухой пути сподручнее, ваше благородие... А в море, сказывают ребята, и не приведи бог, как бывает страшно... В окияне, сказывают, волна страсть какая... Небо, мол, с овчинку покажется...

– Ничего, привыкнешь.

– То-то привыкать надо, ваше благородие, - проговорил, вздохнув, Ворсунька и прибавил: - а я пойду, барин... Антиллерист приказывал кипятку. Бриться, значит.

– Ступай, ступай. Мне ничего не нужно.

Через десять минут Володя был готов и вышел наверх.

На корвете приканчивали обычную ежедневную чистку и уборку, основательность и педантизм которых могли бы привести в восторг любую голландку. Палуба, "пройденная" голиками, вычищенная и вымытая, сверкала своей белизной и тонкими, ровными черными линиями залитых смолой пазов. Орудия и все медные вещи блестели, отчищенные на диво. Белые матросские койки, свернутые в одинаковые кульки и перевязанные крест-накрест, уложенные в бортовых гнездах и выглядывающие из них своими верхушками, составляли красивую каемку поверх борта. Снасти были натянуты, и концы их или висели в красиво убранных гирляндах, или уложены в правильных бухтах. Реи были выправлены, и мякоть парусов ровными подушками белела у их середины. Одним словом, корвет сиял во всей безукоризненности чистоты и порядка военного судна.

Из-за облаков выглянуло холодное октябрьское солнце и залило корвет блеском, весело играя на ярко блестевшей меди.

Погода как будто обещала разгуляться.

К восьми часам утра, то есть к подъему флага и гюйса*, все - и офицеры, и команда в чистых синих рубахах - были наверху. Караул с ружьями выстроился на шканцах** с левой стороны. Вахтенный начальник, старший офицер и только что вышедший из своей каюты капитан стояли на мостике, а остальные офицеры выстроились на шканцах.

______________

* Гюйс - носовой флаг [на военных кораблях поднимается во время стоянки на якоре.
– Ред.]

** Шканцы - часть палубы между грот мачтой и ютом.

До восьми оставалось несколько минут.

Сигнальщик* сторожил эти минуты по минутной склянке песочных часов, и когда минута стала выходить, т.е. последний остаток песка высыпаться через узкое горлышко склянки из одной ее части в другую, доложил вахтенному офицеру.

______________

* Сигнальщик - матрос, поднимающий сигнальные флаги. На вахтах он находится вблизи вахтенного, наблюдает в подзорную трубу за горизонтом, бросает лаг - инструмент, измеряющий скорость хода корабля, и исполняет обязанности рассыльного при вахтенном офицере.

– Флаг и гюйс поднять! Ворочай!
– скомандовал офицер.

И в тот же момент взвились кормовой и носовой флаги, и приподнятые раньше брам-реи повернуты поперек. Барабан забил поход, караульные взяли "на караул". Все обнажили головы.

С подъемом флага начинался судовой день.

Капитану рапортовали о благополучии вверенных им частей старший офицер, доктор, старшие штурман и артиллерист.

Тем временем вахтенный офицер сдавал вахту другому, вступившему с 8 часов до полудня.

Вслед затем офицеры спустились вниз пить чай.

Сегодня все торопились, чтоб очистить поскорее стол в ожидании гостей, которые приедут провожать уходивших моряков, приодевшихся, прифранченных и взволнованных близкой разлукой с дорогими лицами.

К девяти часам уж чай отпит, все убрано со стола, и вестовые в буфетной перетирают тарелки и стекло, готовясь к завтраку, роскошному завтраку, который готовился сегодня по случаю приезда гостей. Моряки - народ гостеприимный и любят угостить.

II

Уже с девяти часов начали подходить из Кронштадта шлюпки с провожавшими, и в десять часов показался дымок парохода, шедшего из Петербурга. Вот ближе, ближе - и с корвета простыми глазами можно было увидать пестреющие яркие пятна дамских туалетов и темные костюмы мужчин. Глаза моряков впились в пароход: едут ли все те, которые обещали?

Через двадцать минут пароход пристал к борту корвета. Положена была сходня, и несколько десятков лиц сошли на палубу. Вызванный для встречи двух приехавших адмиралов караул отдавал им честь, и их встретили капитан и вахтенный офицер.

Володя уже целовался с матерью, братом и сестрой.

– Ну, пойди, покажи-ка нам твою конурку, Володя, - говорил маленький адмирал, подходя к Володе после нескольких минут разговора с капитаном.
– А ваш корвет в образцовом порядке, - прибавил адмирал, окидывая своим быстрым и знающим морским глазом и палубу, и рангоут.
– Приятно быть на таком судне.

Володя повел всех вниз показывать свою каюту.

Сегодня она имела опрятный и домовитый вид. Приехавший утром батюшка, старик-иеромонах, имел с собой очень мало вещей и охотно уступил своему сожителю весь комод-шифоньерку, оставив для себя только один ящик. Таким образом, Володе было куда убрать все белье, вещи и часть своего платья. Остальное - гардемаринское, - тщательно уложенное заботливым Ворсунькой, хранилось в сундуке, который был убран, по выражению вестового, в надежное место; а ящик с вареньем был поставлен в ахтер-люке - месте, где хранится офицерская провизия.

Все в Володиной каюте было аккуратно прибрано Ворсунькой. Медные ручки комода, обод иллюминатора и кенкетка, на диво отчищенные, так и сияли. По стенке, у которой была расположена койка Володи, прибит был мягкий ковер подарок Маруси, и на нем красовались в новеньких рамках фотографии матери, сестры, брата, дяди-адмирала и няни Матрены.

Батюшки не было, и все Володины близкие входили в каюту, подробно осматривая каждый уголок. Мать даже отворила все ящики комода и смотрела, в порядке ли все лежит.

– Это, мама, все мой вестовой, а не я!
– улыбнулся молодой человек.

– Ах, какая маленькая каютка! Тут и повернуться негде!
– воскликнула сестра, присаживаясь на табуретку.

– А зачем ему больше? Он не такая стрекоза, как ты!
– шутливо заметил адмирал, стоявший у дверей.
– Койка есть, где спать, и отличное дело... А захотел гулять, - палуба есть... Прыгай там.

– Только бы не было сыро. А то долго ли ревматизм схватить!
– заметила мать.

– Не сахарный он... не отсыреет, Мария Петровна... В прежние времена и не в таких каютах живали.

– А все-таки, Володя, не снимай фуфайки. Обещаешь?

– Обещаю, мама.

– И ног не промачивай.

– И ног не промочу. Непромокаемые сапоги есть.

– И вообще береги себя, голубчик. Не растрать здоровья...

И, воспользовавшись тем, что они одни, она порывисто и страстно прижала к себе голову сына и несколько секунд безмолвно держала у своей груди, напрасно стараясь удержать обильно текущие слезы.

– Смотри же, пиши чаше... и длинные письма... И как же будет скучно без тебя, мой славный!
– говорила Мария Петровна.