Чтение онлайн

Первые европейцы называли крайнюю южную оконечность Новой Зеландии просто — Гора. Позднее название изменилось на Old Man’s Bluff («старик» на кельтском означает практически то же самое — высокая скала), или коротко — Блаф. В 1856 г. его переименовали в Кемпбелтаун, но 1 марта 1917 г. вернулись к предыдущему варианту. Маори же это место как называли, так и называют — Мотопохуэ — Земля вьюнков. Этих птиц действительно на мысу навалом.

Мыс Блаф — крайняя южная точка «материковой» Новой Зеландии. Естественно, так же, как и мыс Реинга на крайнем севере, она отмечена столбом с желтыми табличками. Туристы обычно фотографируются на его фоне и тут же уезжают. Мне же спешить было некуда, и я пошел по тропинке, огибавшей самый южный мыс Южного острова. В море виднеются маленькие необитаемые острова. Они, очевидно, находятся еще южнее «самой южной точки Новой Зеландии».

За Ламсденом я свернул с хайвэя на сельскую дорогу, ведущую в сторону Те Анау, и, пройдя по ней пару километров, устроился спать под раскидистыми соснами.

Дорога вела в тупик к Те Анау и Милфорд-Саунду. Туда только туристы и заезжают. Туристический сезон еще не наступил. В течение четырех часов я шел по дороге, пытаясь поймать попутку, но никто не останавливался! На окраине Моссбурна ко мне присоединился еще один хитчхайкер — молодой парень с рюкзаком и удочками. «Вот уж теперь-то мы точно застрянем», — подумал я. Но ошибся. Нас практически сразу же взяли в огромный дом на колесах с семьей австралийцев с пятью дочерьми.

Западное побережье Южного острова — одно из самых дождливых мест в стране. Ежегодно здесь выпадает до семи метров осадков. Растения в «дождевом лесу», растущем на берегах залива, говорят, очень похожи на те, что растут в Австралии, Папуа — Новая Гвинея и Южной Америке. По мнению ученых, это служит еще одним доказательством в пользу существования древнего материка Гондвана.

Милфорд-Саунд — всего лишь один из тринадцати фьордов Западного побережья, но самый «раскрученный». Каждый год сюда приезжают тысячи любителей дикой природы. Маорийцы называли фьорд Пиопиотахи в честь не сохранившейся до наших дней певчей птицы. Сейчас самые известные, по крайней мере для туристов, птицы — кеа (Nestor notabillis). По внешнему виду они похожи на смесь попугая с совой: с серо-зеленым оперением и кривым клювом.

На пристани скопилось несколько круизных судов. Я подошел к Нейлу Садерленду, капитану катера «Митре Пик», и попросил его взять меня на борт бесплатно, как журналиста.

— А у тебя есть бумаги?

Удивительно! Обычно в Австралии и Новой Зеландии мне верили на слово. И вот впервые все же пришлось показывать удостоверение. К счастью, его оказалось достаточно. И вскоре с борта катера я разглядывал крутые утесы и водопады, тюленей и пингвинов.

Во время круиза за чашкой чая я разговорился с доктором Робертом Фрикландером из городка Нью-Лондон в американском штате Хемпшир. Он подбросил меня назад в Те Анау. Этот поселок находится на берегу одноименного озера. Отсюда начинается самая знаменитая новозеландская туристическая тропа — Милфорд-трек. Пройти по ней можно за 5–6 дней. Но к началу старта нужно добираться по воде или по воздуху.

Утром уже знакомый немецкий турист из Баварии (он уже подвозил меня по пути к горе Кука) довез от Те Анау до Квинстауна.

Как и большинство городков в этом районе, Квинстаун был основан во времена золотой лихорадки. Тогда все окрестности были перекопаны искателями удачи. Сейчас город стал одним из крупнейших туристических центров Южного острова.

Я бродил по Квинстауну несколько часов, но на выезде попал в машину все к тому же баварцу. Уже в третий раз! Он тоже никуда не спешил. Поэтому мы останавливались через каждые пять-десять километров: полюбоваться видами или посетить старые рудники. На юге Южного острова в конце XIX в. золото находили повсеместно.

Первый золотой прииск легендарные первопроходцы Хартли и Рейли основали на Бревери-Крик, возле городка Кромвель, у слияния рек Каварау и Кутна. Золото там, может, еще и осталось. Но сейчас это историческое место скрыто под водами рукотворного озера Данстейн. Вода и электроэнергия сейчас ценятся больше, чем благородный металл. Несколько старых зданий перевезли на новое место, рядом с ними построили современные дома, стилизованные под старину. Но воссоздать атмосферу старого города не удалось, и сейчас Кромвель известен только своими садами и виноградниками. Здесь, кстати, проходит 45-я параллель — невидимая линия, отмечающая середину Южного полушария. Поэтому Кромвель находится на совершенно одинаковом удалении как от экватора, так и от Южного полюса.

Я продолжал двигаться на север вдоль Западного побережья, но мне не давали покоя воспоминания о странной встрече с Маркусом Линдером. Три дня я держался, но его рассуждения о неслучайной связи случайных совпадений, о потерянных и позднее найденных ключах все же оказали на меня свое воздействие. Я круто изменил свой маршрут и отправился прямо в Даниден.

Поздно вечером я был в доме у Маркуса Линдера на улице Аббейхилл, в районе Пайн-Хилл, северного пригорода Данидена.

— Можешь жить у меня, сколько захочешь, — предложил он. — Только на этой неделе я буду очень занят и не смогу повозить тебя по городу и окрестностям.

По городу я ходил пешком, но культурную программу Маркус мне все же организовал, пригласив на следующий вечер своих русских знакомых. Они, правда, оказалась не русскими, а литовцами. Но новозеландцы, как, впрочем, и австралийцы, всех жителей бывшего СССР считают русскими.

София пришла со своим сыном Виргинием, который по-русски говорил с огромным трудом. У нее же судьба сложилась так, что большую часть жизни она провела именно в России.

— Мы жили в Литве, когда в 1940 г. к нам пришли советские войска. Нас «освободили»: отца посадили, а меня с матерью отправили в ссылку в Сибирь. До самой смерти Сталина мы жили в маленьком поселке в Алтайском крае, под Барнаулом. Когда началась «оттепель», у нас появилась возможность вернуться назад в Литву. Отец мой пропал без вести во время войны. Меня, как дочь «врага народа», даже после смерти Сталина не принимали в медицинский институт — там ректор был матерым сталинистом. А в ветеринарном институте нравы были демократические. Вот так и получилось, что я стала не врачом, а ветеринаром. В начале восьмидесятых годов к нам через Красный Крест пришло письмо. Оказалось, мой отец во время войны не погиб, а уехал в Германию. Оттуда он перебрался в Новую Зеландию, но нам с матерью о себе сообщать боялся. Знал, что нам и так несладко живется, а если обнаружится близкий родственник за границей, то будет еще хуже! И только после смерти Брежнева он осмелился сообщить о себе.

— И как же вас выпустили?

— Отец прислал вызов на переезд в Новую Зеландию, но нам не хотели давать выездные визы. Тянули, тянули… А когда, наконец, уже после начала перестройки, мы оформили все документы, мой отец умер. А мы к этому моменту уже продали и дом, и вещи. Сидели на чемоданах. И надо же, ирония судьбы. Советские коммунисты разрушили нашу семью, а два новозеландских коммуниста помогли нам сюда приехать. Они стали нашими спонсорами.

— Вы сразу всей семьей приехали?

— Нет. Мой сын остался в Литве, а я с дочерью, ей тогда было всего 16 лет, приехала на разведку. Поначалу нам пришлось очень туго. Денег не было совсем. Я бралась за любую грязную работу, жили мы в богадельне при церкви, одежду получали в благотворительной организации, питались бесплатным супом. А вы ведь знаете, как у нас думают об эмигрантах, уехавших в богатые страны? Счастливчики! Вот и мои родственники вскоре стали слать гневные письма: «Что-то вы там заелись! Своих забываете! Хотя бы пару джинсов прислали и кроссовки!» Что делать? Не будешь же объяснять, как нам здесь на самом деле живется. Вот и пришлось мне собирать по крохам, чтобы купить и отправить посылкой то, что нам самим было не по карману.