Чтение онлайн

Она только за дверью вспомнила, что забыла попрощаться. И обрадовалась: все-таки ведь невежливо уйти, даже «до свидания» не сказав.

Вика приоткрыла дверь и заглянула обратно в кабинет. Он не разглядывал какие-нибудь документы и не разговаривал по телефону, а просто сидел, глядя перед собою, и чему-то улыбался. Улыбка у него была такая, что Вика забыла, что хотела сказать.

– До свидания, – все-таки спохватилась она.

И поскорее захлопнула дверь. Ей показалось, он расслышит, как бешено колотится ее сердце.

Вика была уверена, что больше никогда его не увидит. Но когда шла на открытие нового концертного зала в Школе искусств, все-таки сильно волновалась. Так-то и не пошла бы на это открытие, может, но смятение, в котором она находилась, не удерживало ее от действий, а, наоборот, заставляло их совершать; она и не подозревала, что ее внутренний механизм действий настроен таким образом.

Он пришел. Сидел в первом ряду среди почетных гостей, а потом поднялся на сцену, чтобы поздравить школу. И когда, прежде чем начать свою речь, обвел взглядом зал, Вика поняла, что он ищет ее. Она поняла это раньше, чем он ее увидел, и это оказалось для нее таким счастьем, таким острым и сильным счастьем, что когда он встретился с ней взглядом и улыбнулся, то она улыбнулась в ответ уже без всякой растерянности, с одним только этим пронзительным счастьем, которое испытывала впервые в жизни.

Торжественная часть была короткая, а когда на сцену вышел детский хор, Вика пробралась к выходу.

Он догнал ее уже на улице.

– Подождите, куда же вы! – сказал он. – Мы ведь хотели поговорить о вашем жилье. Я специально время для разговора выделил, машину отпустил… Подождите.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которая была у него на лице, когда он о чем-то думал в одиночестве у себя в кабинете.

– Пойдемте на набережную, – предложил он. – Присядем, все обсудим.

Улицы в центре Крамского были очень красивые; Вика любила по ним гулять. Особенно вот эта, которая вела от Школы искусств к Каме. Первостроители ГЭС, пятьдесят лет назад поставившие свои жилые бараки на берегу реки, рассудили правильно: раз на красивые дома денег пока нет, надо сделать свой поселок красивым с помощью деревьев.

И деревьев в Крамском было множество! Березы, и клены, и липы, а главное, особенные яблони-китайки, стойкие к уральским морозам. Яблочки на них созревали маленькие, зато сидели на ветках гроздьями.

И так же, гроздьями, эти яблони цвели. Сейчас, в июне, все они были усыпаны огромными шапками белых цветов, которые источали сильный и нежный запах. Яблони были высажены по обе стороны улицы, их ветки образовывали над ней длинную, сплошь цветущую арку, в конце которой блестела под солнцем река.

– Как вас зовут? – спросила Вика, когда они вышли на эту улицу и направились к набережной. – Я не запомнила.

– Максим Леонидович, – ответил он.

И замолчал. Вика молчала тоже. Запах яблоневых цветов кружил ей голову, но ни страха, ни даже растерянности она больше не чувствовала.

Все лавочки вдоль берега были заняты мамашами, выгуливающими детей, но в самом конце аллеи все-таки нашлась одна свободная скамейка. Она стояла чуть в отдалении, за кустами жимолости, поэтому мамаши ее не заметили, наверное. Максим Леонидович сел на эту скамейку, и Вика села рядом с ним. Жимолость тоже цвела; запах от нее исходил такой же прекрасный, как от яблонь.

– Ты не очень-то похожа на детдомовского подростка, – сказал Максим Леонидович.

– Я не обманываю, – заверила Вика.

Он улыбнулся.

– Я знаю. Документы у тебя в порядке. Я имею в виду, что ты даже чисто внешне производишь впечатление более… развитого человека, чем обычные детдомовские выпускники. А почему тебя не удочерили? – спросил он. – Мне казалось, на здоровых детей вообще очередь, а тем более на… На ментально здоровых.

– Меня удочеряли, – ответила Вика. – Но вернули.

– Почему?

Он удивился очень искренне. Во всяком случае, ей так показалось. Хотя, может, он просто умеет показывать свои чувства такими, какими хочет их показать, ведь он начальник.

– Они сказали, что хотели совсем другого, – сказала Вика.

– Другого ребенка?

– Нет, от меня хотели совсем другого. Или от другого ребенка, это все равно. Они думали, я буду как они.

– Это очень странно. – Максим Леонидович покачал головой. – Усыновителей ведь как-то готовят. Курсы есть, по-моему, психологи с ними работают. И такое вот…

– Часто возвращают, – пожала плечами Вика. – Я услышала, как она ему сказала: мне кажется, что у меня дома постоянно живет посторонний человек, я утром просыпаюсь и сразу об этом думаю, это никак не проходит и это невыносимо. Назавтра он меня отвез на детскую площадку, а забрала оттуда Ольга Васильевна уже.

Вика отлично помнила, как это было. Как Ольга Васильевна привела ее в тот день обратно в детдом и сказала:

– Одежду твою, игрушки и прочие личные вещи я сюда везти запретила. Ни к чему. Забудь.

Она сказала это резким, жестким тоном – может быть, думала, что Вика станет просить, чтобы ей отдали какую-нибудь любимую куклу, и хотела сразу это пресечь. Но Вика ничего не собиралась просить. Когда она жила в семье, у нее этих игрушек были горы. И была мама, водившая на занятия в художественную студию, и папа, катавшийся с ней на лыжах. А потом – «невыносимо», и детская площадка с яркими красно-синими качелями, на которой Вика ожидала Ольгу Васильевну. И что по сравнению с этим значит потеря игрушек?..

– Сколько тебе было лет? – помолчав, спросил Максим Леонидович.

– Восемь.

– Черт знает что! – Он стукнул себя кулаком по колену. – Это – люди?

– Люди сами себя не знают. Как заранее угадать?

Она пришла к этой мысли тогда же, в восемь лет, и решила, что больше в семью не пойдет. Этого никто не понимал – в детдоме все мечтали, чтобы их взяли, а Вика действительно была нарасхват, ее многие хотели удочерить. Тем более что родственников не имеется, и известно, что мать была не алкоголичка, и нет ее в живых, этой матери, не явится в самый неподходящий момент, тоже немаловажный фактор. Если бы сразу после рождения Вика не заболела туберкулезом и не провела первые три года своей жизни в больницах и санаториях, ее, наверное, забрали бы в семью прямо из роддома.

– А долго ты у тех людей жила? – спросил Максим Леонидович.

– Два года.

– Таких сажать надо! И биологических родителей, которые детей бросают, тоже.

– Биологических сажать – не поможет, – заметила Вика. – Они тогда своих детей просто топить будут сразу как родят, вот и все.

Максим Леонидович посмотрел на нее удивленно и почти с опаской.

– Ты рассудительна, – сказал он.

И вдруг притянул к себе и поцеловал. Это никак не следовало из его слов, это вообще ни из чего не следовало, но поцелуй был таким, что Вика мгновенно почувствовала: иначе и быть не могло.