Волчье правило
Шрифт:
– Восток – дело тонкое! – вновь убедился Искандер. – А Афган – еще тоньше…
Процессия зашла в просторный двор, по периметру засаженный фруктовыми деревьями и виноградом. Приблизились ко входу в дом, возле которого стоял огромный медный таз, начищенный до такого блеска, что можно было рассмотреть свое отображение. Каждый из гостей снимал с плеча автомат, ставил его возле стены, шел к тазу, мыл руки, снимал обувь и входил в здание.
Рядом с автоматами гостей застыл истуканом крепкий молодой пуштун, чем-то неуловимо похожий на «комсомольца», который недавно едва не подстрелил Хантера на берегу Вари-Руд. Не притрагиваясь к чужому оружию, рядами выстроившееся вдоль стены, охранник Кушима символизировал стойкость местных традиций: гость – персона неприкосновенная, но и он не может заходить в гостеприимное жилище с огнестрельным оружием!
Почему все происходило именно в такой последовательности – сначала положить оружие, помыть руки, а лишь потом – снять обувь – Петренко не понял. Лично он сначала снял бы обувь, а уже потом помыл руки. Однако, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят…
Положив оружие и выполнив другие условности, Шекор-туран зашел в дом. Не было заметно кондиционеров или вентиляторов, но прохлада ощутимо подступила к телу – толстые глинобитные стены служили надежным теплоизоляционным материалом. В архитектуре дома угадывались отпечатки колониального влияния: обычные афганские дома не имели веранд или террас, сие веяние привнесли из-за океана подданные королевы Елизаветы в конце девятнадцатого – начале двадцатого столетия (за что хорошенько получили по морде, во время трех неудачных экспедиций, – язвительно отметил Искандер).
Вышли на террасу, где было все подготовлено к приему высокочтимых гостей – на полу расстелен непревзойденной красоты персидский ковер ручной работы, разбросаны в идеальном беспорядке яркие подушки, посредине стоял богато инкрустированный невысокий столик из красного дерева, на котором выделялся огромный фарфоровый чайник, курился кальян, притягивали глаз блюда с выпечкой и фруктами.
Прибывшие перешли в соседнюю комнату, где сняли с себя халаты, потом принялись шумно рассаживаться за столиком. Шекор-туран, пользуясь всеобщей неразберихой, поставил возле себя радиостанцию, настроенную на волну, прослушиваемую Зверобоем и пеленгаторщиками. Включив рацию, старлей примотал тангенту изолентой, положив так, чтоб микрофон был открыт.
Застольные разговоры касались проблем погоды, урожая, окота овец и коз, цен на мясо и зерно на внутреннем афганском и пакистанском рынках…
Хантер осматривался. На стене красовалась уникальная коллекция огнестрельного и холодного оружия, которую (судя по заржавевшим клинкам), начали собирать, вероятно, еще во времена Газневидов. Чего только здесь не было! – старинные кремневые мультуки, фитильные ружья, «буры» неудачных английских экспедиций, легендарная российская трехлинейка в четырех вариантах: снайперском, пехотном, казачьем и драгунском. Рядом разместились образцы современного стрелкового оружия, разнообразные клинки домонгольского, монгольского и более поздних периодов, револьверы и пистолеты разнообразнейших систем!
У Хантера, с младых ногтей поведенного на всяческом оружии и хорошо в нем разбирающегося, от увиденного потекли слюнки, разгорелись глаза. Вместе с тем заметил: происходящее на террасе прекрасно видно с «казацкой могилы», где находилась его бээмпэшка. Снайпера старлей сначала не рассмотрел и, лишь до боли напрягая контуженые глаза, смог заметить какой-то «левый» валунчик в десятке метров от бронированной машины… Во дворе раздался крик на пушту, послышался шум дизельного двигателя.
– Мулла приехал, – сообщил как ни в чем не бывало майор Чабаненко.
Хозяин снова вышел за ворота – встречать гостя. Александр вновь увидел ритуальную сцену встречи: Кушим с Сайфулем обнимались-целовались, как близкие родственники, хотя Петренко знал о жестких разногласиях, существующих между хейлями обоих пуштунских авторитетов. Но традиции есть традиции. Этикет, предписанный Пуштунвалой (неписаным кодексом законов, обычаев и правил пуштунов), выдерживался строго.
На Сайфуле был дорогой черный халат, вышитый золотыми и серебряными нитями, завитыми в чудные узоры: очевидно, он надевал его по праздникам или на деловые встречи. Сам мулла до боли напоминал Абдуллу из «Белого солнца пустыни» – коренастый, сильный, с волевым подбородком, в красивой богатой черной чалме…
Выполнив все процедуры, которые предписывал регламент (оружие – руки – обувь), Сайфуль зашел в соседнюю комнату и, сняв халат, появился на террасе. Одет он был великолепно – мастерски пошитый из дорогих индийских тканей пуштунский национальный костюм (шальвар-камиз) переливался всеми оттенками зеленого цвета. На поясе висел клинок в инкрустированных серебром ножнах.
Гости поднялись с подушек, как требовали здешние обычаи (не снимая головных уборов!), потом здоровались.
Увидев Наваля, целого и невредимого, Сайфуль обрадовался. Шекор-туран заметил это, хотя мулла старался скрыть проявления чувств (глаза на миг укрылись влагой). Наваль едва не бросился к дяде, но сдержался. Глаза племянника струились слезами. Приступили к ритуалу знакомства: хозяин представлял гостя мулле и наоборот. Вероятно, и тут сказались особенности местного этикета. Рослый мулла возвышался над всеми, равняясь ростом лишь с хозяином усадьбы.
Сам по себе процесс выглядел оригинально и колоритно. Сначала представили рафика Давлета – мулла с уважением пожал двумя руками ладонь туркмену, который ответил тем же. Следующим знакомили с муллой гвардии майора Чабаненко. И этот момент мулла что-то спросил на пушту – то ли у майора, то ли у хозяина. Тайфун быстро раскусил пуштунский маневр – мулла хотел выяснить – разбирается ли шурави в местных наречиях? Они быстро переговорили между собой на пушту, и довольный собой Тайфун отошел от муллы. В конце концов очередь знакомиться дошла и до Хантера…
Операция «Иголка»
Внезапно в Сашкиных глазах восстали видения: горящие бээмпэшки четвертой роты, вертушки, поднимающиеся в небо с грузом «двухсотых» и «трехсотых», падение в темную воду кяриза бессознательного Лома и мертвого Романа, ряды погибших, укрытых плащ-палатками, на телах сиротливо покоятся дембельские береты, уносимые ветром винтов…
Лютая злоба и ненависть мгновенно заполонили все естество молодого офицера, нечеловеческим усилием воли он едва сдержался, чтоб не наброситься на этого тучного волчару с ножом, перерезав горлянку. Все же разум взял верх, и старлей овладел собой.
– Шекор-туран… – сквозь сложные фразеологизмы пуштунских наречий услышал он собственный оперативный псевдоним.
Сайфуль изменился в лице: был загорелым, стал краснорожим. Видимо, в эти секунды он испытывал к Александру аналогичные чувства…
– Феде… асокер… рашеда… мотахереб… Шекор-туран! Саг фойерше… – Петренко выхватывал из речи муллы отдельные слова.
Рукопожатием они так и не обменялись, по-волчьему глядя в глаза друг другу…
А вот с хадовцами мулла обнимался и целовался, ведь они «числились» пуштунами…
– Вот тебе и Восток! – подумал Хантер, наблюдая за процедурой. – Спробуй их – разбери!
Сразу же уселись, улеглись – пить чай. Освежались приятным напитком, городили всяческую хренобень (насколько понимал без переводчика Александр), курили кальян с косяком и свои сигареты. Вот тут-то Шекор и понял, зачем Тайфун передал ему пачку «Мальборо». На его удивление, почти все – Кушим, Сайфуль, Наваль, оба хадовца и даже рафик Давлет – спокойно баловались кальяном с чарсом. Отказались лишь Тайфун с Хантером.