Чтение онлайн

– А как же их дети? – вырвалось у коменданта. – Вы же сами при первом обходе выговаривали нам… А теперь?.. Теперь что?.. Они без матерей…

– Успокойтесь, Александр Михайлович! – обрушил всю мощь своего голоса на коменданта офицер СМЕРШа. – И дайте мне договорить…

Суворов, не ожидавший такого сурового выпада полковника, стих.

– Их детей мы оформим «мёртвыми душами», – стараясь придать голосу ровный тон, – продолжил полковник. – Объясняю, что это такое: в документах, которые мы оформим для отправки в Россию, укажем, что матери, прежде чем покончить с собой, убили своих детей… На самом же деле мы их передадим под опеку местным антифашистам. Они сейчас открывают дом-приют для всех детей, побывавших в Майценехе и после освобождения оставшихся здесь же, в Плаубурге. К сожалению, многие из таких малолетних узников концлагеря даже не знают, откуда они и из какой страны их сюда привезли, – с болью в душе проговорил Жогов. – Теперь, надеюсь, вам понятно, что именно таким образом мы сможем спасти содержащихся здесь детей от неминуемой гибели у нас на Родине? Там они все обречены и другого выхода, к сожалению, у нас нет… Вы не глупый человек и понимаете, что смерть их матерей будет оправдана их жизнями. Вы сами видели, что написала кровью на стене та женщина, покончившая с собой сегодня ночью. Для всех них это означает одно: смыть с себя позор предательства и тем самым дать своим детям жизнь…

– С крови начинаете, – судорожно выдохнул Суворов.

– А я разведчик! – холодным тоном ответил полковник. – И моя работа – это холодный рассудок и последовательная логика, и мы всегда действуем по принципу спасения большинства малой кровью! А если говорить по большому счёту, то вы, товарищ комендант, не хуже меня знаете, что наша Священная война велась для того, чтобы спасти нашу Великую страну и народы Европы от гитлеровской чумы!.. И, между прочим, для этого была пролита кровь, – угрюмо закончил он.

Суворов опустил глаза и задумался.

– А как же быть с врачами, которые должны засвидетельствовать смерть детей? – наконец вышел он из раздумья. – Да и много других свидетелей фальсификации будет…

– А что?.. Неужели все безгрешны? – ядовито усмехнулся Жогов. – Если, я думаю, хорошенько покопаться, то у каждого за душой отыщется какой-нибудь грешок! А кому захочется связываться с человеком из СМЕРШа? А?

– Так, значит, никаких жалоб на меня не поступало, – догадался комендант и, испугавшись собственной реплики, изобразил на лице слабое подобие улыбки. – Так надо было прямо и говорить, Иван Николаевич, а не подходить издалека…

– А я прямо не могу: профессиональная привычка не позволяет, – с той же ядовитой интонацией усмехнулся полковник. – Ну… Как я вижу по вашей последней фразе, мы с вами полностью договорились?!

Суворов в ответ только молча отреагировал кивком головы в знак согласия. Этим же вечером им был отобран из числа мародёров солдат, который должен был привести в исполнение приказ Жогова. Узнав, что ему предстоит, он сначала удивился, так как это полностью противоречило тому, за что он отдан под следствие военного трибунала, но потом, не колеблясь, согласился. На свободе лучше, чем на тюремных нарах, и не важно, какой ценой она тебе досталась, посчитал он, давая согласие на роль палача, тем более, что расстреливать-то придётся всего-навсего предателей. И такая готовность солдата удовлетворила обоих офицеров: и Суворова, и Жогова, которые перед кровавой расправой встретились с ним, чтобы самим убедиться в его решимости.

На подготовку времени не требовалось, и той же ночью решено было привести в исполнение задуманное… Вся процедура выглядела достаточно просто: женщин по одной предполагалось выводить из камер в душевую комнату под видом помывки и там расстреливать. Снабдив солдата пистолетом и дополнительными к нему обоймами с патронами, Жогов приказал ему приступить к исполнению казни. Почти все приговорённые к смерти догадались, что в столь поздний час их уводят из камер от детей не для помывки, так как до этого момента их выводили в душевую вместе с детьми. Женщины молча целовали каждого ребёнка и так же молча прощались с ними, покидая камеру. Увидев в душевой солдата с пистолетом, они с робкой покорностью становились по его приказу к стене и, закрывая глаза, плакали. Лишь последняя из женщин, увидев на полу душевой гору трупов в лужах крови, попыталась броситься назад, но вовремя запертая дежурным-дневальным снаружи дверь не позволила ей спастись бегством, а пуля, выпущенная из пистолета, успокоила её навсегда.

Следя в дверной глазок за расстрелом, офицеры увидели, как солдат, с приобретёнными на войне навыками, убивал свои жертвы двойными контрольными выстрелами – в голову и в грудь. «Работа» была выполнена им блестяще, и как только пала последняя женщина, дверь по приказу Жогова была открыта дневальным и он вошёл в душевую. То, что произошло дальше, было настолько неожиданно для Суворова, что тот почернел от страха. Полковник, не говоря ни слова, достал из кармана брюк заранее приготовленный пистолет и дважды выстрелил из него в солдата. Потом с таким же хладнокровием он подошёл к его телу, распластавшемуся на полу, и сделал третий, контрольный, выстрел в голову.

– Вот так-то будет лучше! – чуть слышно процедил он сквозь зубы, вкладывая пистолет в кобуру.

– Вы что наделали?! – спросил его дрожащим голосом Суворов. – Вы что…

– А разве вы не видите?!

Та лёгкость, с которой была произнесена эта фраза, ещё больше повергла коменданта в шок.

– Но… – только и смог выдохнуть он, глядя на труп солдата, лежащий в крови, медленно переведя взгляд на Жогова. В его глазах стоял невыразимый ужас.

– И никаких «но», Александр Михайлович, – жёстко парировал полковник. – Я застрелил мародёра, который позорит высокое звание солдата Красной Армии… Или вы с этим не согласны?

– Зачем вы это сделали? – набирая в лёгкие воздух, не отреагировал на вопрос комендант.

Жогов, прежде чем ответить, подошёл к нему вплотную и, пронизывая его насквозь своим хищным взглядом, ледяным тоном ответил:

– Да вы наивный человек, Александр Михайлович. Кто же нам поверит, если мы в рапорте укажем, что все женщины покончили с собой? Сейчас не то время, когда можно верить в массовое самоубийство… Одна женщина ещё может свести счёты с жизнью, но никак не все! А теперь мы в документах укажем, что убил их всех мародёр, которого тоже пришлось застрелить ввиду его опасности, так как он сбежал из-под стражи военного трибунала и, помимо всего прочего, покушался и на нашу с вами жизнь! Теперь всё понятно?!..

Суворов лихорадочно затряс головой.

– Да… – еле выдавил он из себя после небольшой паузы и гнусаво добавил: – Вы… вы страшный человек!

– Вы правы: я страшный человек, – снова пронзил Суворова своим взглядом Жогов. – И я обязан быть таковым, так как я работаю в отделе государственной безопасности, в названии которого первое слово – СМЕРТЬ!.. И как я вам уже говорил раньше, мой рабочий удел – это холодный рассудок и последовательная логика, которые исключают такие понятия, как сентиментальность, жалость и сострадание… тем более любовь! – подвёл он черту последней фразой.

– Но вы ведь испытываете сострадание к детям в камерах филпункта или…

– Разумеется, – оборвал его Жогов, не дав договорить. – Точно такое же, какое испытывает солдат к своему народу, когда берёт в руки оружие и идёт на войну защищать его, но не больше!.. Сострадания и жалости к врагам или к тем, волею судьбы кого мне приходится убивать, у меня нет!.. И быть не может!

Суворов окончательно потерял дар речи и больше уже не пытался возражать.

– Лучше прикажите убрать отсюда трупы, – поставил точку в разговоре полковник. – А потом подробно запротоколируйте в документах суть происшедшего здесь так, как это я только что вам изложил.

Суворов безропотно подчинился. Теперь он себе ясно представлял то, что ему этот человек сказал о его «самоубийстве за собственной подписью» в самом начале их знакомства и осмотра камер фильтрационного пункта. И у него не было никакого желания связываться с этим человеком, чьи возможности, по его мнению, были просто неограниченны… Что касается Анастасии Ильиничны, то она так и не узнала подлинной правды о случившемся. Жогов, чтобы не травмировать женщину суровой правдой, рассказал ей ту «суть дела», которую он преподнёс коменданту и которую впоследствии задокументировали в отчётах по филпункту. Все остальные, кто знал об этом деле, был причастен к нему или являлся свидетелем, хранили немое молчание…