Чтение онлайн

– Сын мой, ты спас жизнь своего ближнего, – отвечал тот и незаметно скрылся в толпе.

– Я был придворным, граждане, еще нынче утром, – начал граф Монтарба, снимая шляпу с уверенным видом человека, обращающегося к сочувственным слушателям. – Но то, что я видел сегодня, убедило меня не быть им больше. Я принадлежу теперь к народу. Я гражданин; я патриот; я один из вас. Видите! Я бросаю орден Людовика и топчу его ногами.

С этими словами, он сорвал крест со своей груди и бросил его на мостовую. Послышались было легкие крики одобрения, но были тотчас же заглушены криками ненависти, насмешки и презрения.

– Безумец! – воскликнул за ним чей-то голос, – что у тебя десять жизней за душой, что ты делаешь такие глупости? Войдите же, во имя всего святого, или вас разорвут на куски. Они думают теперь, что вы боитесь их.

Не успел он обернуться, как кто-то втолкнул его в тяжелую дубовую дверь, околоченную железом, которая с шумом захлопнулась за ним. Дверь была так толста и тяжела, что крики ярости и обманутого ожидания, раздававшиеся на улице, едва-едва проникали сквозь нее, и Монтарба очутился в темном проходе, рука об руку с какой-то женщиной.

Два тонких пальца схватили руку графа, и тихий, звучный голос шепнул ему на ухо:

– Прекрасно, ваш пульс бьется ровно и спокойно. У нас недостаток в вождях, а из вас может выйти хороший. Пойдемте наверх со мной.

Та же рука провела его несколько ступеней выше и, пройдя вторую дверь, менее тяжелую, чем первая, Монтарба очутился в прилично убранной комнате, лицом к лицу с женщиной, которая, по всей вероятности, спасла ему жизнь.

Пульс его, столь спокойный в минуту опасности, сильно забился теперь; он отшатнулся, пораженный – так женщина эта походила на королеву! Тот же рост, тот же гибкий стан и грациозный поворот головы, мало того: тот же нежный прозрачный цвет лица и роскошь каштановых волос. Но тут и оканчивалось сходство. Внимательно рассматривая черты ее лица, граф заметил, что они резче, хотя и тоньше очерчены, чем у Марии-Антуанетты. Сжатые губы, признак решительного характера, и крепкие, белые зубы свидетельствовали о несокрушимой энергии и силе воли, между тем как светло-серые глаза с сильно сокращенными зрачками и томными веками обнаруживали дремлющую свирепость хищного зверя.

Это была одна из тех женщин, утративших свой пол среди безнравственности той эпохи, которые вели к ненужным преступлениям вожаков революции; своими кровожадными советами, своей бдительностью, осторожностью и мстительностью она успела заслужить в кругу своей парии прозвище «Волчицы».

Жестокая, неусыпная, неутолимая, как этот бич лесов, она, казалось, не знала границ своей настойчивости, не знала пресыщения в мести. Но, не смотря на все это, Волчица оставалась женщиной. Она не могла допустить, чтобы толпа разорвала в куски такого красивого аристократа, как граф Арнольд, когда в ее власти было спасти его одним движением руки, тем более что он, как ей казалось, мог служить удобным и приятным орудием для ее целей.

Вежливость никогда не покидала Монтарба. Он остановился без шляпы на пороге комнаты, благодаря ее с беззаботной улыбкой.

– Вы можете отныне располагать мною, мадемуазель, – сказал он. – Вы спасли меня от смерти, и по всем военным законам я принадлежу вам телом и душой.

Неясно долетавшие крики все еще слышались на улице. Она подняла руку, чтобы обратить на них внимание.

– Слышите! – сказала она, – слышите вы рев волн, из которых я вытащила вас? Думаете, что их можно остановить горстью кавалерии и ротой швейцарских гвардейцев?

– Не без помощи одного или двух полевых орудий, а может быть, и целой батареи, – отвечал он с цинизмом. – Говоря откровенно, мадемуазель, я думаю, что волны эти своим приливом скоро затопят все, что встретится им на пути.

– Не зовите меня мадемуазель. Я гражданка. Арнольд де Монтарба, я знаю ваше имя. Называйте и вы меня моим – Леони Арман.

– Леони Арман?! Сестра Головореза? Право, дело запутывается с каждым шагом.

– Да, я сестра Головореза и горжусь своим братом. Одно только; он прекрасный работник, прекрасный составитель замыслов, прекрасный исполнитель, но – он не годится в вожди. О, если бы я была мужчиной!

– Вы бы могли водить за нос всю Францию! Меня, по крайней мере, вы можете и теперь вести куда хотите.

– Вы говорите пустяки, граф Арнольд. Вы думаете, вероятно, что я вытащила вас за уши из этого ада ради вашей красивой наружности?

– И моих прекрасных душевных качеств. Да, я льстил себя надеждой, что это так, мадемуазель… Виноват… Леони.

Нежная интонация, с которой он произнес ее имя, приятно поразила слух Волчицы. А между тем, она должна была бы знать, что для человека подобного графу Арнольду, немыслимо говорить с женщиной, не стараясь дать ей понять, что она возбуждает в нем интерес.

– Вы шутите! – воскликнула она с более мягким выражением в своих блестящих серых глазах, – а я говорю серьезно. Я всегда серьезна, потому что я честолюбива. Вы тоже, кажется, честолюбивы?

Он был очень красив, этот аристократ, когда поднял свои заблиставшие глаза.

– Да, сказал он, – если честолюбие означает любовь к власти. Не ради богатства: я потратил так много в моей жизни, что деньги более не привлекают меня. Не ради роскоши обстановки: король не оттого король, что его корону несут перед ним на красной бархатной подушке. Даже не ради славы, остающейся в наследие поколениям, которых я вовсе не буду знать. Но ради самой власти, ради удовлетворения гордости и тщеславия, ради возможности располагать всецело, по своему капризу, жизнью мужчин и честью женщин!

– Вы откровенны, милостивый государь, сказала она, с восхищением глядя в его красивое, возбужденное лицо. – А что бы дали вы взамен той женщине, которая помогла бы вам достигнуть этой власти?

– Что дают обыкновенно женщине взамен ее жертв? – заметил он. – Непостоянство и неблагодарность.

– Но если бы я была этой женщиной, я бы не допустила этого, – отвечала она. – Я бы задушила вас собственными руками, прежде чем вам удалось бы обмануть меня! Потом, улыбаясь своей собственной горячности, она прибавила уже мягче: – Но этого не может быть между мной и вами. Слушайте: я буду вашим добрым гением… Я укажу вам путь к успехам, которые никогда и не снились вам… И когда вы будете идолом народа, освободителем Франции, скажите мне просто: «благодарю вас, Леони», и с меня будет достаточно.

Энтузиазм ее действовал заразительно. Он поднес ее руку к губам, удивляясь, что рука эта такая сильная и крепкая, с большими синими жилами как у мужчины.

Она поспешно, грубо, отняла свою руку.

– Это все пустяки! – сказала она, – а нам не до шуток теперь. Слушайте, Монтарба, я объясню вам наш план…

Тонкий слух графа успел различить шум шагов на лестнице.

– Виноват, Леони, – перебил он, – но если ваши сообщения имеют в виду мое исключительное благо, их лучше отложить пока. Там есть кто-то за дверьми.

– Нас не должны видеть вместе, – шепнула она. – Это испортит все. Ступайте в ту комнату; там вас не станут искать.

– А! ваша спальня, – сказал он со смехом, оборачиваясь в дверях, – право, это лучшее доказательство доверия.

– Замолчите! – перебила она, – и делайте, как вам говорят.

Потом, быстро поправив волосы и оглядев в зеркале свою красивую фигуру, она отворила дверь, приглашая посетителей войти в комнату.

Монтарба был наделен немалой долей любопытства; и так как положение его действительно оправдывало всякого рода предосторожности, то он, не задумываясь, принялся подсматривать за своей хозяйкой в полуоткрытую дверь. Но каково было его удивление, благодаря которому он чуть не выдал себя, когда он увидел дружеские приветствия, расточаемые Волчицей, кому же? Розине, которая смело вошла в комнату, очевидно чувствуя себя здесь совершенно дома, и Пьеру Легро, вошедшему вслед за ней, в кожаном переднике и с корзинкой инструментов на руке.