Чтение онлайн

Находясь на плечах нищего, который ухватил его за ремни протезов, трактирщик держался не менее уверенно на нем, чем генерал в своем седле.

Доставая головой до генеральских эполет, Обен Куцая Радость осыпал старого вояку яростной бранью, сопровождая ее угрожающими жестами.

Генерал вытянул руку, схватил калеку за воротник куртки, приподнял и продержал его несколько секунд в воздухе над головами крестьян, прежде чем бросить его жандарму.

— Свяжите этого шута горохового! — воскликнул он. — У меня от него в конце концов заболит голова.

Освобожденный от своей ноши, нищий поднял голову, и генерал узнал в нем того юродивого, с кем он беседовал утром, однако сейчас нищий ничем не отличался от любого нормального человека.

Поступок генерала развеселил толпу, но взрывы смеха сразу же смолкли.

Обен Куцая Радость оказался в руках жандарма, слева от которого шел Жан Уллье.

Вынув незаметно из кармана нож с уже раскрытым лезвием, он вонзил его по рукоятку в грудь жандарма и закричал:

— Да здравствует Генрих Пятый! Спасайся, Уллье!

В эту минуту нищий, видимо из духа соперничества решивший достойно ответить на действия генерала, проскользнул под генеральским конем, внезапным резким движением схватил всадника за ногу и сбросил его с лошади.

Генерал и жандарм упали на землю, словно одновременно были убиты.

Но генерал сразу же поднялся на ноги и ловко вскочил в седло.

Оказавшись снова на коне, он с такой силой ударил кулаком по непокрытой голове нищего, что тот, не издав ни звука, упал навзничь, словно ему размозжили череп.

И жандарм и нищий лежали без движения: нищий потерял сознание, а жандарм был мертв.

В это время Жан Уллье, хотя у него были связаны руки, неожиданно так сильно толкнул плечом второго жандарма, что тот покачнулся.

Переступив через тело мертвого солдата, пленник бросился бежать.

Однако генерал, казалось, видел даже то, что происходило у него за спиной.

Развернув лошадь, он врезался в самую гущу толпы и, подхватив рукой Жана Уллье точно так же, как Обена Куцая Радость, уложил его впереди себя поперек седла.

В тот же миг на него посыпался град камней и в воздухе мелькнули палки.

Жандармы не растерялись: ощетинившись штыками, они приблизились к генералу, и толпа, не осмеливаясь пойти на них врукопашную, стала забрасывать их камнями.

Им оставалось сделать всего шагов двадцать до постоялого двора.

В эту минуту положение генерала и его людей стало критическим.

Возмущение крестьян, решивших во что бы то ни стало освободить Жана Уллье, достигло крайнего накала.

Несмотря на то что уже несколько штыков обагрились кровью, натиск мятежников усилился.

К счастью, генерал уже находился на таком расстоянии от своих солдат, что они услышали его голос.

— Ко мне, гренадеры тридцать второго полка! — крикнул он.

В ту же секунду ворота постоялого двора распахнулись, пропуская солдат со штыками наперевес, бросившихся на выручку генералу и оттеснивших крестьян.

В сопровождении своей охраны ему удалось пробиться к постоялому двору.

Его уже поджидал супрефект.

— Вот этот ваш человек, — произнес генерал, сбрасывая Жана Уллье с лошади, словно куль, — он нам дорого обошелся. Видит Бог, он должен нам за это заплатить.

Неожиданно на другом конце площади послышались частые выстрелы.

— Что это? — спросил, прислушиваясь и раздувая ноздри, генерал.

— По-видимому, это национальная гвардия, — ответил супрефект. — Я вызвал гвардейцев и приказал им напасть на мятежников с тыла.

— А кто отдал приказ открыть огонь?

— Я, генерал, ведь необходимо было вас освободить.

— Тысяча чертей! Вы же видите, что я освободился без вашей помощи, — произнес старый солдат.

Затем, покачав головой, он произнес:

— Запомните, сударь, во время гражданской войны напрасно пролитая кровь — это больше чем преступление, это настоящая ошибка.

Во дворе показался прискакавший галопом ординарец.

— Мой генерал, — произнес офицер, — мятежники разбегаются кто куда. Надо ли, чтобы их преследовали подоспевшие егеря?

— Всем оставаться на своих местах! — приказал генерал. — Пусть восставшими займутся национальные гвардейцы. Они между собой смогут договориться по-дружески.

В самом деле, словно в подтверждение его слов, раздался второй ружейный залп, возвестивший о том, что крестьяне и национальные гвардейцы пришли к взаимному соглашению.

(Именно эти два залпа и услышал в Ла-Ложери барон Мишель.)

— Да, — произнес генерал, — остается только извлечь хоть какую-нибудь пользу из этого печального дня.

Затем, указывая на Жана Уллье, он продолжил:

— У нас остался последний шанс, если этот человек поделится с нами своим секретом. Эй, жандармы, скажите, говорил ли он с кем-нибудь после того, как вы его арестовали?

— Нет, генерал, он даже не мог пошевелить рукой, так крепко они были у него связаны.

— Но, может быть, он хотя бы кивнул или что-то произнес? Вы же знаете, для этих мужланов достаточно и одного жеста или слова.

— Никак нет, генерал.

— Ну тогда попробуем еще раз, может, нам и повезет. Капитан, накормите своих людей: мы отправляемся в путь через четверть часа. Чтобы навести порядок в городе, хватит жандармов и национальных гвардейцев, а мои двадцать егерей будут нам разведывать дорогу.

И он вошел на постоялый двор.

Солдаты занялись подготовкой к маршу.

Пока генерал говорил, Жан Уллье сидел на камне посреди двора под охраной двух жандармов.

Его лицо хранило обычную невозмутимость, а сам он связанными руками гладил пса, не отходившего от него ни на минуту. Положив голову на колени хозяина, пес время от времени лизал его связанные руки, словно желая сказать пленнику, что в беде у него остался хоть один преданный друг.

Жан Уллье поглаживал пса перышком дикой утки, подобранным им во дворе; затем, воспользовавшись тем, что внимание его охранников было отвлечено чем-то происходившим неподалеку, он просунул перышко в собачью пасть, и, поднявшись, негромко скомандовал:

— Вперед, Коротыш!

Пес нехотя повиновался, оглядываясь время от времени на хозяина; затем он побежал к воротам и исчез за ними так проворно, что его никто не заметил.

— Отлично! — произнес Жан Уллье. — Он будет на месте раньше нас.