Волчий мох
Шрифт:
Мельник вдруг обвёл взглядом толпу и удивлённо обратился к Ефимке:
– Я гляжу, тут почти вся деревня… А мать-то твоя где?
– Так я ж её проводил до Ляскович, да и назад вертался, а тут вдруг это… В Лясковичах её дядька Василь встретил. К нему подалась....
– Понято. Пошли.
Мельник первый шагнул по направлению к панскому фольварку2. С одной стороны шёл Демьян, с другой – Ефимка.
Толпа ожила, зашевелилась и, как это часто бывает, инстинктивно сплотившись перед лицом беды, единым людским сгустком поплыла следом за мельником.
За всю дорогу Домаш всего лишь несколько раз перебивал рассказ Ефимки, уточняя некоторые подробности. Лицо его мрачнело…
Вскоре у ворот фольварка стояла почти вся деревня. Вспомнив о Михее, селяне мало-помалу отодвигали Ефимку в своём подозрении на задний план. Теперь в приглушенных разговорах чаще слышалось прозвище Михей, и это ещё больше распаляло людское воображение. Одни начали вдруг верить в причастность к чудовищной беде странного Михея, весьма похожего на цыгана. Другие уверяли, что тут замешана сама нечистая. Третьи тихо говорили, что Михей и есть сама нечистая. А некоторым всё же очень хотелось, чтобы это всё было делом рук Асташонка.
В любом случае селянам сейчас просто необходимо было услышать твёрдое слово кого-то из властей или кого-то из более высокого сословия, будь то пан, урядник или священник. Люди ждали не просто веского слова – они ждали надежды, ждали защиты.
В панский дом со страшной вестью направился Домаш Евсеич.
Демьян, вдруг сообразив, что ему, как «важному лицу» на деревне, не пристало топтаться в ожидании среди бедняков, ринулся вслед за Домашем.
Притихшие селяне пристально всматривались во все строения панского фольварка, выглядевшего сегодня как никогда мрачно и пустынно. Где-то здесь находился странный Михей…
Глава 3
Дом пана Анджея Ружевича хоть и принадлежал знатному сословию, но выглядел довольно неухоженным, начавшим неотвратимо приходить в обветшание. Ружевич всячески старался сохранять следы былого преуспевания, но ни для кого не было секретом, что на поддержание должного порядка у некогда состоятельного пана попросту не хватало средств. Особенно в последнее время, когда его сын Зибор уехал в Вильно, успешно отучился и, казалось бы, удачно начал карьеру. Но…
С самого раннего детства панич рос в чрезмерной заботе. Уже тогда было заметно, что у него недюжинные способности к учёбе. Родители и знакомые предрекали мальчику большое будущее и слишком уж наигранно расхваливали за каждое выученное стихотворение или за верно выполненное арифметическое вычисление. Мальчик быстро уверовал в свою исключительность.
Зибору многое позволялось, многое прощалось, и уже к подростковому возрасту такое воспитание начало давать свои плоды: юный панич светился величием и высокомерием.
Время шло. Вскоре молодой Ружевич без труда поступил в престижное учебное заведение города Вильно и едва ли не с отличием окончил его. Уж что-что, а учёба Зибору Ружевичу давалась легко.
Начав жить и работать в Вильно, панич поддался сомнительным соблазнам городского общества и начал вести довольно бурную светскую жизнь. Молодому Ружевичу и тут надо отдать должное, ибо он обладал завидным очарованием, что позволяло ему легко вращаться среди молодёжи высшего света Вильно. Зибор Ружевич имел прямо-таки талант преподнести себя с наиболее выгодной стороны, и в любой компании он был желанным гостем и интересным собеседником. Благо и внешне панич был весьма привлекательным, что вызывало у многих знатных девиц неподдельный интерес. Однако эти достоинства только усугубляли его финансовое положение. Званые вечера, балы, ужины, а также молодёжные вечеринки, которые из светских зачастую переходили в разгульные оргии – всё это ненасытно поглощало деньги. Жалованья катастрофически не хватало. Выдумывая невероятные предлоги, сын всё чаще отправлял слёзные письма домой, моля отца о помощи.
Пан Ружевич начал частенько отправлять деньги в Вильно. Но аппетиты сына росли – средств ему всё равно не хватало.
Дома в поместье тоже начались неполадки: то неурожай, то ещё какое-нибудь лихо. Росли недоимки, росла и задолженность пана Ружевича по уплате налогов в казну. В имении, некогда большом и небедном, шёл сплошной разор, а с лошадьми панскими так и вовсе непонятная беда творилась: то болели и издыхали, то волки резали, а то и вовсе бесследно пропадали. Раньше такого никогда не было. Впрочем, и в семье Ружевича тоже одна за другой случались всякие напасти, и в округе можно было частенько услышать, что на панскую милость наслано проклятие.
Кроме Зибора, у пана Ружевича была ещё дочка Мария четырнадцати лет, которая вот-вот невестой станет. Да только у этой невесты и приданого-то, по большому счёту, ещё ни гроша ни нитки нет. А с таким положением дел, как сейчас, то и вряд ли будет.
Время шло. От сплошных неудач и забот старший Ружевич заметно осунулся, постарел; он был на грани отчаяния, да и хватка уже не та. А из Вильно продолжали сыпаться письма с мольбой о «безотлагательной помощи». Но высылать уже было нечего, и сердца стариков обливались кровью: не могли они помочь родному сыночку, попавшему в очередную «страшную беду».
В фольварке настали самые трудные за всю историю рода Ружевичей времена.
Семья Анджея Ружевича уже не жила, а, даже можно сказать, пыталась выжить на вотчине своих предков, в самом центре Полесского края – края рек, озёр, непроходимых болот, удивительной природной красоты и повсеместно процветающего колдовства. А к колдовству у вельможного пана было двойственное отношение: он с опаской относился к этому мистическому явлению и в то же время надеялся с его помощью возродить былое преуспевание рода. И для этого уже кое-что было предпринято, вернее, помог случай, сильно изменивший жизнь семьи Ружевичей…
Около двух лет тому назад случилось горе: где-то под Туровом при пожаре погибла семья его дальнего родственника пана Мирославского, с которым у Анджея Ружевича в последнее время сложились особенно близкие отношения. Раньше они почти и не знались, но во многом схожая судьба сблизила двух шляхтичей. В общении они находили отдушину от постоянных невзгод и нависшей угрозы разорения. Откровенно делясь своими мрачными мыслями о настоящем и будущем, они чувствовали себя не такими одинокими в этой невесёлой действительности.
Как и что там у Мирославских получилось, достоверно выяснить не удалось. Было лишь известно, что в глухую ночь при пожаре сгорел их дом, похоронив на своём пепелище хозяев, спившегося взрослого сына и старуху ключницу. Чудом удалось спастись лишь пятнадцатилетней паненке, спавшей в ту роковую ночь во флигельке.
Девушку-сироту вместе с новыми заботами и ответственностью пан Ружевич незамедлительно перевёз в своё имение в Берёзовку. Но ему пришлось ещё несколько раз ездить на Туровщину, чтобы оформить опекунство над паненкой и продать разорённое имение Мирославских. Всё это требовало времени, денег и сил.
Гражина Мирославская – так звали молоденькую паненку – сразу нашла общий язык с дочкой пана Ружевича Марией, и, обнаружив в характерах и взглядах много общего, они легко подружились.
И вот прошла последняя поездка на Туровщину. Дела закончены, бумаги состряпаны, подписи и печати поставлены. Ранним утром пан Ружевич отправился обратно в Берёзовку.
Повозка неспешно катилась по туровской земле. Путь пролегал и через сам Туров.
Как уже отмечалось, в последнее время неудачи были постоянными спутниками пана Ружевича. Вот и в этот раз неприятность не обделила вниманием своего избранника: до дома был неблизкий путь, а лошадь вдруг сильно захромала. Тут уж без человека, разбирающегося в недугах лошадей, не обойтись.