Чтение онлайн

Есть одно обстоятельство, которое весьма беспокоит Да Понте: он пообещал написать либретто для другого талантливого композитора, поселившегося на время в Вене, испанца Винсенте Мартина-и-Солера, и теперь не знает, как удовлетворить обоих постоянно торопящих его музыкантов, чтобы не поссориться ни с тем, ни с другим. Когда он чистосердечно признается испанцу, в какое положение попал, — что он как бы стал слугой двух господ, каждый из которых близок его сердцу, — тот успокаивает Да Понте, говоря, что, конечно, уступает в данном случае пальму первенства такому большому мастеру, как Вольфганг Амадей Моцарт.

Теперь Да Понте больше никаких помех для работы над текстом не имеет; его заинтересованность в скорейшем завершении её даже увеличивается, тогда барон фон Ветцлар даёт вперёд значительную сумму, и перед рождественскими праздниками опера практически готова, если не считать нескольких мелочей.

Но ведь требуется получить разрешение на постановку, вот в чём вопрос! Рассчитывать на помощь управляющего императорскими театрами графа Розенберга не приходится. Во-первых, Да Понте он недолюбливает, отдавая предпочтение Гасти, его конкуренту. А во-вторых, Моцарт у него тоже не особенно в чести. Только слово императора может решить судьбу постановки.

Зная, что «театральный граф» всецело находится под влиянием итальянской клики во главе с Сальери, Да Понте, который к ней — вот удивительная история! — не принадлежит, предпочитает выждать подходящий момент и обратиться к императору лично. Чутьё ему не изменяет и на сей раз: случается так, что в оперном театре нет подходящих оперных партитур, а представление новой оперы должно состояться в день рождения императрицы. С моцартовскими нотами в руках Да Понте отправляется на аудиенцию. Император велит его принять одним из первых.

— Итак, Да Понте, что привело вас ко мне? — с милостивой улыбкой спрашивает Иосиф II.

— Ваше величество, я принёс новую оперу.

— Чью же?

— Моцарта.

— Как? Разве вам не известно, что Моцарт, инструментальную музыку которого я считаю замечательной, написал всего одну оперу — и то не слишком-то удачную.

— Я бы на его месте тоже написал всего одну, если бы не пользовался благосклонностью вашего величества.

— Гм. Как называется опера?

— «Свадьба Фигаро».

Император делает удивлённое лицо.

— Исключено. Совсем недавно я запретил немецкой труппе поставить эту возмутительную комедию на сцене. А теперь должен разрешить вам и Моцарту?

— А если всё, что преступает границы порядочности и нравственности, я убрал и в опере нет ничего вызывающего и безнравственного? Если ваше величество почтите премьеру вашим присутствием? А что до музыки, то ручаюсь — она просто превосходна!

Император меряет кабинет шагами и останавливается перед Да Понте:

— Va bene! [90] Что касается музыки, полагаюсь на ваш хороший вкус, а что касается текста — на ваш острый ум. Отдавайте партитуру поскорее в переписку!

Осчастливленный либреттист торопится первым делом сообщить приятную весть Моцарту. Запыхавшись, вбегает в его квартиру. Композитор сидит за инструментом и увлечён беседой с молодым шотландцем О’Келли, который вот уже два года поёт в Венской опере партии тенора-буффо. Он буквально влюблён в Моцарта и часто бывает у него в гостях. Увидев взъерошенного итальянца, Моцарт заподозрил неладное.

Тем более счастлив он, узнав, как решилось дело. Он заключает Да Понте в дружеские объятия и несколько растроганно говорит:

— Почему Бог не послал мне вас на десять лет раньше? От скольких неприятностей вы меня избавили бы, сколько ненужной работы я бы не сделал... Я вам очень и очень признателен. Пусть «Фигаро» станет краеугольным камнем нашего неразрывного союза и в будущем, хорошо?

— Отлично! Вот вам моя рука!

Властное императорское слово отвело опасность от запрета оперы, однако вопрос о постановке остаётся открытым. Теперь начинаются привычные для театра закулисные интриги, борьба за предпочтение одной оперы над другой, в которую втягиваются все причастные к постановке, разделившись на партии отдельных композиторов. На сей раз она разгорается не на шутку, потому что наряду со «Свадьбой Фигаро» ждут своей очереди ещё две оперы, одна Ригини, другая Сальери, и все три композитора, понятное дело, имеют своих сторонников и противников. Обо всех закулисных дрязгах Моцарта подробно информирует О’Келли. Когда интриги обостряются до последнего предела, шотландец снова навещает его и сообщает:

— Ригини, похоже, уже не в счёт, серьёзной поддержки у него больше нет. Но он тем не менее копает землю под нами, как крот, и готов предаться любому чёрту и дьяволу, лишь бы нам досадить. Но ничего у него не выйдет. А вот соперничество Сальери будет посерьёзней. Особенно если учесть, как к нему расположен император. Трое из ведущих исполнителей тоже на его стороне. Зато его либреттист Гасти при дворе больше не в чести.

— Эти приёмы интриганов мне крайне неприятны, — перебивает шотландца Моцарт. — Надо либо признать ценность произведения и соответственно к нему относиться, либо не признавать — и отказаться от постановки. Пусть отдадут предпочтение «La grotta di Trofonio» — «Гроту Трофония» Сальери, если это больше им нравится, чем мой «Фигаро». Клянусь тебе, О’Келли, если они не остановят свой выбор на «Фигаро», я брошу партитуру в огонь.

Моцарт произносит слова с такой определённостью и страстью, что О’Келли становится не по себе:

— Ради Бога, маэстро! Это будет преступлением перед вашим творением!

— Я совершенно серьёзно.

— Ни в коем случае не недооценивайте вашу партию: Бенуччи, Мандини, Нэнси Сторэйс, Эдну Лаши, включая и меня, скромного тенора-буффо. Мы готовы за вас в огонь и в воду. В конце концов, решающим будет слово императора.

— Скажете тоже! Императору мои оперы не нравятся и никогда не понравятся, они не в его вкусе.

— Вы сегодня в дурном расположении духа, маэстро.

— Ты прав. Пойдём лучше к инструменту. К чертям этого «Фигаро»... Ты недавно принёс мне свою песенку на стихи Метастазио. Вот послушай нескольку вариаций на её тему.

И он долго импровизирует на тему простой мелодии с присущим ему вдохновением и теплотой. Это как бы наглядное доказательство того, что даёт глубокое проникновение в законы контрапункта. Восхищение О’Келли с каждой вариацией всё возрастает. Когда Моцарт отрывает руки от клавиатуры, он восклицает: