Чтение онлайн

Из Ананьинского могильника происходят две стелы. Первая из них, обнаруженная К.И. Новоструевым в 1868 г., представляет собой каменную плиту прямоугольной формы с закругленным верхом. На лицевой выглаженной стороне камня вырезано во весь рост изображение ананьинского воина, на голове которого была одета остроконечная шапка. На шее изображена пластинчатая гривна, по талии проходил ремень, на котором висят: справа — кинжал, слева — колчан со стрелами. В правой руке — топор-секира. А.В. Збруева склонна была датировать стелу VI–V вв. до н. э. [221] Поэтому можно считать, что ананьинская плита с изображением воина, будучи позднее новомордовских и тетюшских, не могла служить для них прототипом, скорее последние явились образцом для нее. Вторая плита отличается от первой и от более ранних бесформенностью очертаний и сильной схематичностью прочерченного на ее поверхности изображения мужчины. При раскопках П.А. Пономарева на Ананьинском могильнике было обнаружено еще несколько плит меньших размеров, в том числе одна правильной треугольной формы, лицевая сторона которой была разделена рельефной чертой на две части, в верхней был врезан кружок [222] .

Итак, можно считать, что обычай постановки каменных стел в Волго-Камье возникает лишь в эпоху раннего железа и не имеет корней в предшествующих местных культурах. Для того чтобы выяснить, какие традиции побудили постановку такого рода стел на ананьинских кладбищах, нам придется проделать экскурс в предшествующее и синхронное время Евразии. Древнейшие стелы с изображениями в Европе относятся к ранней поре металла. Как в Западной, так и в Восточной Европе можно выделить несколько групп стел такого рода.

Наиболее ранняя группа плит, известная под именем антропоморфных стел, относится к древнеямной культуре, т. е. ко времени, не позднее рубежа III–II тысячелетий до н. э. [223] Это простые прямоугольной формы плиты с выступающей в центре верхней части головой. По характеру оформления выделяется два типа — схематичные стелы, передающие лишь контуру головы и туловища, и стелы с прочерченным рисунком рук, лица и иногда других деталей (груди, как, например, стелы из Тиритаки).

В первой половине II тысячелетия до н. э. в Западной Европе распространяются стелы-менгиры, изображающие богиню погребения с оружием (топором, или кинжалом) в руках. Такого типа стелы известны из Южной Франции (Авейрон, Гаре, Эро и др.), среди памятников культуры Сены, Уазы и Марны, а также из Дингельштедта [224] . На этих стелах наряду с врезными или нарисованными изображениями появляются и рельефные рисунки (выпуклые руки, грудь, нос), но оружие всегда врезанное. Интересно отметить закругленный рельеф головы, который довольно часто сливается с туловищем, так что образуется монолитная плита с округлым верхом, по форме приближающаяся к новомордовским и тетюшским. Интересным также является размещение изображений оружия — топор помещается у правого края, а кинжал — у левого края лицевой стороны.

Во второй половине II тысячелетия до н. э. в период расцвета эпохи бронзы появляются стелы с изображением оружия независимо от изображения человека. Наиболее ранние стелы подобного рода известны в Юго-Западной Франции, Северной Португалии и в Швейцарии. Особенно примечательной среди них является стела из Дефеса, где изображены кинжал и топор примерно в таком же положении, как и на новомордовских стелах [225] .

Таким образом, намечается определенная схема развития надмогильных стел в Европе от простейших с изображением животных к антропоморфным схематическим, затем к антропоморфным с прорисовкой деталей, антропоморфным с оружием и, наконец, к изображению оружия.

Такую же картину можно наблюдать, рассматривая хронологически близкие стелы Сибири. Здесь наиболее ранние памятники подобного типа, датируемые Г.А. Максименковым и Э.Б. Вадецкой афанасьевско-окуневским временем (рубеж III–II тысячелетия до н. э.), также первоначально изображали антропоморфные, преимущественно женские, фигуры, так называемые «каменные бабы» без вещей [226] .

В карасукское время эти стелы усложняются и в ряде случаев заменяются изображением животных, в основном бараньих голов, рассматриваемых «как наиболее полное представление образа родового божества предка-покровителя, единого в двух лицах, состоящего из двух начал — мужского (зверя, наверху) и женского (девы, внизу)» [227] .

Но уже в первой половине I тысячелетия до н. э., т. е. в конце эпохи бронзы и начале эпохи раннего железа, в Забайкалье, на Алтае и в Монголии распространяются так называемые оленные камни, где изображаются животные — олени и боевое оружие — топор-секира, кинжал, лук, щит, по мнению исследователей, повторяющие «набор вещей», «принадлежавших покойнику и сопровождавших его в могилу» [228] .

Новомордовские стелы с изображением только оружия и близкие к ним по форме тетюшские стелы следует поставить в один рад со схематически близкими к ним европейскими и сибирскими плитами с изображением оружия. Как уже мне приходилось писать [229] , они, очевидно, являются реальным отображением общественно-экономического положения раннеананьинских племен, переживавших в первой половине I тысячелетия до н. э. сложение ранней фазы отношений военной демократии с выделяющейся группой военных вождей.

Несмотря на сооружение каких-то наземных конструкций, большинство умерших в раннеананьинское время хоронились путем помещения в вырытые в земле могильные ямы. Очевидно, от этого и более раннего времени в языках пермских и волжских финнов сохранилось отождествление понятий «хоронить, погребать» и «зарыть в землю, засыпать землей» (мар. «мудаш», му — земля, даш — суффикс [230] ; рок — земля, ыш — суффикс [231] ; коми — «кындыны»; кинд — копать, рыть [232] .

Могилы на кладбищах, судя по материалам раскопок, располагались или рядами (в основном камские могильники Луговской, Котловский, Таш-Елгинский и др.), или рядами и группами (в основном волжские могильники Ст. Ахмыловский, Акозинский, Тетюшский и др.). Каждый ряд или группа обычно состояла из 15–20 погребений. Между ними нередко наблюдались свободные промежутки (см. рис. 6, 11). Такие ряды и группы, очевидно, следует рассматривать как захоронения ближайших родственников, вероятно, членов одной большой семьи. По сообщению М. Маркелова, у поволжских финнов на кладбище каждая фамилия имеет свой угол [233] , у обских угров в отдельном ряду хоронили только однофамильцев [234] . Для марийцев и их предков в основном было характерно групповое расположение могил [235] .

Форма, размеры и ориентация могильных ям на раннеананьинских могильниках довольно разнообразны и, кроме вышеотмеченной зависимости от наземных конструкций, зависели и от характера погребений. Последние подразделяются на одиночные и коллективные, вторичные и частичные, на кенотафы, т. е. не содержащие следы человеческого костяка могильные ямы. Это разнообразие не зависело от пола и возраста, а также имущественного положения умершего человека.

В возрастном отношении раннеананьинские могильники содержат в основном погребения лишь взрослых и подростков и практически не обнаруживают детских, кроме редких случаев захоронений матери с ребенком. Лишь на Тетюшском могильнике была выявлена северная группа погребений, включающая и детские захоронения. Отсутствие детских захоронений не случайно. У многих первобытных народов умершие дети, не приобщенные к роду или не прошедшие обряд определения души и имени или инициации, хоронились отдельно и нередко своеобразно (подвешивали на дерево, хоронили в дупле и т. п.) [236] . Это было связано с представлениями об особой душе детей, отличной от души взрослых, которая якобы после смерти ребенка превращалась в птичку и, влетая в женщину, создавала новую душу, нового человека, То, что такое поверье бытовало, вероятно, и у ананьинцев, свидетельствует имевшееся у их далеких потомков — горных мари — поверье о вселении душ преждевременно умерших детей в души новых людей [237] . Может быть, об этом же свидетельствует и близость понятий «ребенок» («аза»), «преждевременная смерть» («азал») и просто «смерть» («азырен») в марийском языке [238] . Очевидно, поэтому детей не хоронили на общеродовом кладбище, а главное — над ними не производили таких сложных обрядов, как над умершими более взрослыми людьми.

Преобладающими на могильниках являются одиночные захоронения, совершенные в относительно неглубоких ямах, имевших преимущественно удлиненную форму с закругленными концами для нормальных трупоположений и округлую — для частичных. На дне ям, обычно в районе медно-бронзовых изделий, иногда прослеживались следы луба, коры и бересты (82 случая в Ст. Ахмыловском, погр. № 125 Тетюшского могильниках), а в верхней части ямы № 114 коллективного погребения Ст. Ахмыловского могильника были обнаружены следы деревянной колоды, обложенной по дну кожей. Обвертывание умерших лубом и погребение в колодах были широко распространены у ряда лесных народов Восточной Европы. Кроме археологических [239] и этнографических [240] , примеров этому можно привести и интересные лингвистические материалы. Так широко распространенное слово «колода», очевидно, происходит от финского (марийского) «колотка» — гроб, вместилище для умершего [241] , а в горномарийском языке слово «корон» (гроб) этимологически, очевидно, связано со словом «корш» (лыко необделанное, луб) [242] . От слова «кур» (лубок), вероятно, произошло путем прибавления словообразовательного суффикса «алаш» слово «куралаш» (лечь на спину и быть не в состоянии встать) [243] .