Волк среди волков
Шрифт:
«Покоя, покоя душа моя просит!»
Да, если бы тебя оставили в покое…
Одиннадцатый час. Пагель сидит за расходными книгами, надо вычислить взносы в больничную кассу, наклеить марки подоходного налога — и как-то привести книги в соответствие с кассой.
Все это почти неодолимые трудности для усталого человека; устанешь — и всякая работа из рук валится. К тому же с деньгами все труднее. Пагель вычисляет недельную плату рабочего, точно, по тарифу, столько-то и столько-то миллионов и миллиардов — но денег он дать не может! Не хватает миллионных и миллиардных купюр. Надо взять какую-нибудь крупную кредитку, одну из этих дрянных бумажек, в сто или двести миллиардов марок. Надо позвать четырех рабочих. Пусть каждый возьмется за уголок, бумажка выдается на четверых. Правда, здесь на какой-то пустяк больше, не знаю точно, на два или три миллиарда. Но отправляйтесь все вместе в город! Сделайте сообща покупки, надо вам как-то объединиться. Ругайте меня сколько влезет, других денег в кассе нет.
Хорошо, они наконец идут, они делают вместе покупки. Нашли торговца, который разменял им бумажку. Но где он, Вольфганг Пагель, найдет человека, который приведет в порядок его кассу? О, он фигура, он получает два с половиной центнера ржи в неделю, но ведь в его кассе этой суммы регулярно не хватает! Подчас не хватает и больше, он напрягает мозг, надо что-то придумать, Мейер, вероятно, никогда не заносил в свою кассовую книгу столько взятых с потолка цифр! Заглянул бы сюда разок ревизор-бухгалтер «Прочь, в тюрьму мошенника!».
Пагель подпирает голову рукой, его тошнит от этой цифровой неразберихи. В этом параде астрономических цифр есть какое-то жульничество. Каждый маленький человек нынче миллионер, но все мы, миллионеры, подохнем с голоду! Цифры растут — растет и нужда. Как это сказал лесничему доктор?
— Скоро будут биллионные бумажки, биллион — это тысяча миллиардов, выше уже не пойдет! Тогда мы получим твердую валюту, вам дадут пенсию, а до тех пор лежите спокойно в постели. У вас такой склероз, что я могу уложить вас с чистой совестью, даже без просьбы вашего юного друга!
— А будут опять приличные деньги? — боязливо спросил лесничий. — И доживу я до этого? Хотелось бы дожить, господин доктор, чтобы пойти в лавку и чтобы лавочник, отпуская тебе товар, не глядел на деньги с такой злостью, будто ты его обкрадываешь!
— Конечно, доживете, папаша! — заверил его доктор и натянул ему одеяло до подбородка. — А теперь спите хорошенько — завтра молочный фургон доставит вам снотворное.
Но, выйдя, доктор сказал Пагелю:
— Смотрите, чтобы старик не очень залеживался. Дайте ему какую ни на есть работенку. Он донельзя истощен, измотан. Непонятно, как он мог ежедневно десять часов бегать по лесу. Если он надолго ляжет, то больше не встанет.
— Значит, он не доживет до конца инфляции? — спросил Пагель. — Ведь есть еще, говорили нам в школе, триллионы, квадриллионы и…
— Будет вам, голубчик! — крикнул доктор. — Или я пристукну вас своим стетоскопом! Вы хотите дожить еще до такого безобразия? Ну и аппетит же у вас к жизни, молодой человек! А меня уже при одной мысли об этом тошнит! Нет, — зашептал он, — я знаю от одного банковца, — как дойдет доллар до четырехсот двадцати миллиардов, марка будет стабилизована.
— Об этом уже полгода болтают, — возразил Пагель, — ни капельки не верю.
— Молодой человек, — торжественно заявил врач и сверкнул на Пагеля стеклами очков, — одно скажу вам: в тот день, когда доллар подымется выше четырехсот двадцати миллиардов, я надену маску и сам себя захлороформирую — прочь из этого мира! Сыт по горло!
— Мы еще увидимся, — сказал Пагель.
— Но при других обстоятельствах! — сердито крикнул доктор. — Вот она, нынешняя молодежь! Отвратительно! Такого цинизма не знали в мое время даже столетние старцы!
— А когда было ваше время, господин доктор? — спросил, ухмыляясь, Пагель. — Я думаю, давненько?
— Я не доверяю вам с той самой минуты, — печально сказал доктор, влезая в свой «оппель», — когда вы меня так дерзко спросили, давно ли умер тот человек…
— Тише, доктор!
— Да, да, тут уже циником оказываюсь я. Ничего не поделаешь, профессия! Спокойной ночи. Как я сказал, если марка не будет стабилизована на четыреста двадцати, то…
— То мы подождем еще немного! — крикнул Пагель вслед уезжающему доктору.
Хорошо бы застать в конторе кофе, но на этот раз кофе, конечно, не будет. Аманда Бакс давно уже спит. Однако Пагель опять недооценил Аманду. Кофе стоял на столе. Но, к сожалению, это был не тот кофе, который вливает бодрость, или же Пагель слишком устал — во всяком случае, он уныло сел за книги. Ничего у него не выходило, хотелось в постель, хотелось написать матери, но мучила совесть: если я не слишком устал, чтобы написать маме значит, я не слишком устал и для того, чтобы заняться моими расчетами и книгами.
Эти нелепые слова, лишенные всякой логики, эти коварные слова, порожденье усталого мозга, так упорно донимали Пагеля, что он не мог ни читать, ни писать, ни спать. Наконец он погрузился в состояние мучительного полузабытья, глухой подавленности, и в мозгу его закопошились страшные мысли, сомнения в жизни, сомнения в себе самом, сомнения в Петре…
— К черту! — воскликнул Пагель и встал. — Уж лучше прыгнуть в холодный пруд почтенного тайного советника, хоть там полным-полно утиного помета, уж лучше принять самую холодную и грязную ванну в моей жизни, — лишь бы не сидеть здесь и не клевать носом!
Тут позвонил телефон. Послышался женский голос, который показался ему и знакомым и чужим. Господина Пагеля зовут на виллу, барыня хочет тотчас же его видеть.
— Сию минуту приду! — ответил Пагель и повесил трубку.
Что это за женщина говорила с ним? Она как будто старалась изменить голос.
Он взглянул на часы. Половина двенадцатого. Поздненько для человека, который встает в пять, в половине пятого, а то и в четыре! Видно, там опять горит! Что-нибудь не так с ротмистром, или фрау Эва узнала наконец что-то о Виолете, или же она хотела справиться, сколько сегодня накопали картофеля — иногда у нее являлись такие фантазии! Временами она бывала дочерью своего отца, и тогда ей казалось, что надо присмотреть за молодым служащим.
Весело насвистывая, идет Пагель через усадьбу на виллу. Хотя он должен немедленно явиться к фрау фон Праквиц, он все-таки дает небольшой крюк и заходит в конюшню. Заспанный сторож вскакивает — но все в наилучшем порядке. Кобыла уже опять стоит в своем боксе и смотрит на Пагеля живыми блестящими глазами. Невероятно длинноногий жеребенок спит. Пагель посылает спать и сторожа.
Ему открывает сама фрау Эва. Она очень изменилась за последние недели. Эти вечные поездки, мучительная и безумная надежда, печальное возвращение, гложущее ожидание чего-то, что никогда не наступает, изо дня в день ужасная неизвестность, которой она предпочла бы любое знание, — все это наложило на нее отпечаток, заострив черты ее лица.