Чтение онлайн

Когда они вышли из трапезной, Софья Фоминична велела служанке скорей принести ей волосник, а также и летник, чтобы прикрыть им сверху свое иноземное платье. Едва она успела переодеться, как вернулся Траханиот и пошел за Ховриным.

Войдя в трапезную, государев казначей, чтобы успокоиться, дольше обычного крестился на образа.

– Будь здрава, государыня, – сказал он, – на многие лета.

– Будь и ты здрав, боярин, – ответила Софья Фоминична и добавила по-итальянски: – Пусть теперь толмач переводит. От кого и зачем ты ко мне пожаловал?

– От имени государя моего, великого князя Ивана Василича, – все еще волнуясь, ответил Ховрин, – дабы взять у тобя, государыня, сей же часец саженье покойной княгини его.

Софья Фоминична побледнела, потом лицо ее пошло красными пятнами. Она взглянула на своего дворецкого – тот был белый как мел, и губы его дрожали.

– Придется сказать о верейских, – проговорил он по-гречески, – иначе будет хуже.

Глаза Софьи Фоминичны загорелись злобой и ненавистью, и она с гневом выкрикнула Ховрину что-то по-итальянски, а толмач перевел:

– Нет у меня ничего! Саженье подарила я в приданое племяннице своей Марье Андревне. Иди!

Ховрин молча поклонился и быстро вышел.

– Димитрий, Димитрий! – яростно воскликнула по-гречески Софья Фоминична. – Варвар этот меня, царицу, рабой своей сделал! Опутал детьми, любовь мою отнял.

– Молчи, безумная, и у стен есть уши, – остановил ее Траханиот и добавил: – Помни, у тебя уже три сына. Можно поторопить смерть…

– Но пошлет он к Марье за саженьем, – беря себя в руки, проговорила Софья Фоминична, – а там, кроме саженья, найдут еще то, что не его, а нашу смерть поторопит!..

– Успокойся, – ласково сказал Траханиот, гладя и целуя ей руки. – Надо упредить верейских. Тотчас же я прикажу Селевину, дабы он племянника своего Иосифа гонцом послал к Марии. На золоте наш гонец скорее, чем государевы вестовым гоном, в Верею поспеет…

Обменявшись мнениями о судьбе саженья, оба государя замолчали в нетерпеливом ожидании. Но Иван Иванович не выдержал.

– Яз мыслю, – сказал он мрачно, – все драгоценности матери ушли уж на разные злые умыслы.

– Ховрин все скажет, – молвил Иван Васильевич, – не охотник яз гадать, да и гадать-то не на чем, опричь как на бобах. Подожди малость, ведь и половины часа не прошло…

В дверь постучали. Боярин Ховрин вошел сильно взволнованный.

– Государыня в гневе великом, – начал он сразу. – Саженье сие, баит она, в наделок племяннице своей отдала.

Иван Васильевич побледнел и крепко сжал губы.

– Опять Верея! – невольно сорвалось с уст Ивана Ивановича.

Старый государь с укоризной взглянул на сына и, обратясь к казначею, приказал:

– Димитрий Володимирыч, приготовь мне опись всего, что государыней взято для Марьи-то. Да позови ко мне Саввушку. Опись-то не задержи.

– Слушаю, государь, – сказал Ховрин, торопливо выходя из покоя. – Опись же сей же часец изделаю.

Иван Васильевич медленно стал ходить из угла в угол.

– Иване, возьми собе правилом, что государю не всегда и не перед всеми можно мысли свои сказывать, – проговорил он, но, увидев вошедшего Саввушку, приказал ему: – Гони к боярину Товаркову, дабы он немедля с тобой вместе ко мне приехал.

Саввушка поспешно вышел, а Иван Васильевич продолжал молча ходить взад и вперед. Неожиданно он остановился перед сыном и спросил:

– Скажи, какие у тобя полки ближе к литовским рубежам стоят?

– Полки князя Бориса Михайлыча Турени-Оболенского, возле Можая.

– А какие еще есть полки ближе на полдень?

– Нет полков ближе, – ответил Иван Иванович, – опричь малых застав.

Иван Васильевич подошел к столу, где у него хранились всякого рода карты, достал ту, на которой московские рубежи начертаны, и положил сверху на стол. Потом, отворив дверь в сенцы, крикнул страже:

– Пришлите дворецкого!

– Здесь я, государь, – отозвался дворецкий, подбегая к дверям, – стражу сменял… – Войдя в покои, он поклонился обоим государям и молвил: – Приказывайте, государи.

– Скажи страже, Петр Василич, – проговорил старый государь, – как приедет боярин Товарков, более никого ко мне не допущать. Сам же поезжай к Димитрию Володимирычу, возьми от него опись, которую жду, и немедля сам привези ее. Иди.

Дворецкий вышел, но дверь снова отворилась, и Саввушка пропустил вперед себя боярина Товаркова, тощего человека с большими синими глазами, с жидкой, но длинной, слегка седеющей бородой. Боярин был резок в движениях и походил своими повадками на какого-то монаха-отшельника. Лицо же его все время передергивалось странной улыбкой.

– По приказу твоему, государь, – сказал он, истово перекрестясь на образа и кланяясь обоим государям.

– Садись, Иван Федорыч, – молвил Иван Васильевич, – а ты, Саввушка, иди и к нам более никого не допущай.

Молодой великий князь по велению государя рассказал Товаркову, какую грамотку Марья Андреевна послала к отцу своему в Рим, где и как эту грамотку перехватили дозоры московские. Товарков слушал жадно, не пропуская ни единого слова, синие глаза его вспыхивали, а на лице чаще играла улыбка.

Рассказал Иван Иванович и о постоянной вестовой гоньбе между Вязьмою, Вереей и Тверью, но о Москве промолчал, предоставляя сказать о саженье отцу самому. Но Иван Васильевич, взглянув на сына, глухо промолвил:

– Сказывай и о саженье.

Товарков насторожился еще более, и, по мере того как двигался вперед рассказ Ивана Ивановича, казалось, что боярин, будто собака, неотступно бежит по незримому следу.

В это время в покой вошел Саввушка и передал Ивану Васильевичу несколько исписанных листков бумаги…

– Петр Василич привез от боярина Ховрина, – прошептал он.

– Добре, – тихо ответил государь, – иди.

Когда Иван Иванович закончил рассказ, старый государь сказал Товаркову:

– Вот тобе, Иван Федорыч, опись наделка покойной княгини моей. Токмо взгляни поострей, нет ли в деле сем, опричь саженья, коромолы какой. Разумеешь?

– Разумею, государь, – ответил Товарков, – успеть бы: не упредили бы нас вороги.

– Иване, – прервал Товаркова Иван Васильевич, обращаясь к сыну, – покличь Петра Василича, дабы принес бумагу и воск.