Чтение онлайн

Выплывают из каких-то глубин прошлого картины счастья и горя, появляются и исчезают дорогие образы милых и близких сердцу, с кем пережито было так много радостей и горестей жизни…

За завтраком Иван Васильевич был такой же задумчивый и рассеянный, хотя мысли его переменились. Он думает теперь о военном строительстве в Новгороде и Москве, о главных «оплечьях государства», об укреплении Твери и городов вдоль литовских рубежей…

– Не избыть войны с Литвой, – шепчет он, наливая себе в кубок любимого итальянского шипучего «Асти», – не избыть.

Вдруг он вздрагивает от неожиданности. Стремительно вбегает верткий толстяк дьяк Майко, оставляя за собой настежь отворенную дверь.

– Прости, без зова, государь, – восклицает он, все оглядываясь назад. – Прости, государь!

Иван Васильевич с недоумением смотрит в дверь и вот, не веря глазам своим, видит, как, торопясь и, видимо, сильно волнуясь, входит Курицын.

– Государь, государь мой! – вскрикивает Курицын и хочет встать на колени, но Иван Васильевич крепко обнимает его, троекратно лобызает и говорит растроганно:

– Ждал тобя дни и ночи. Понуждал Менглы-Гирея, короля Матвея и воеводу молдавского Стефана на защиту твою…

– Ведаю, государь, – говорит Курицын, целуя руки великого князя, – и за счастье свое благодарю тобя и Бога.

– Семью свою видел?

– Видел. С ночи приехал… – Курицын обрывает свою речь и низко кланяется, касаясь рукой пола. – С Тверью тобя, государь! – радостно говорит он.

Иван Васильевич, вспомнив о Твери, обращается к дьяку Майко:

– Наряди-ка, Андрей Федорыч, сей же часец вестника в Тверь к великому князю Ивану Иванычу. О чем вестника посылать, сам разумеешь. К обеду приходи…

Майко вышел.

– Рад яз! Рад тобе, Федор, – горячо говорит Иван Васильевич. – Ну, садись за стол, выпьем за приезд твой. Потом ты мне все расскажешь, как по ту сторону нас видят, чего хотят, чего боятся, чем грозят. Сказывай токмо наиглавное и тайное, о чем лишь нам с тобой ведать надлежит. О прочем на думе доложишь…

Приказав никого не допускать к себе до самого обеда, Иван Васильевич весело и радостно говорил о военных успехах сына своего Ивана Ивановича, о рождении внука, о присоединении Твери и верейского удела…

– Ну да ты, Федор Василич, еще с сыном моим обо всех делах сиих побаишь. Яз же хочу тобя слушать.

– Изволь, государь мой, – начал дьяк Курицын. – Прежде яз о посольстве своем к угорскому королю Матвею доведу. Докончанье с тобой о взаимной помощи подписал он согласно воле твоей. Привез от него рудознатцев, зодчих да умельцев всякого литья – пушечников и прочих. Токмо в ратную помочь короля не верю…

– Пошто?

– Покоя ищет. Остарел. Захватил всего много под руку свою. Растерять боится да и к Рыму ухо склоняет. Нелады у него с цесарем германским и его сыном, королем рымским.

– Так и яз о нем мыслю, – сказал Иван Васильевич. – Что ж там наиглавное, за рубежами нашими?

– Рым и Царьград, – горячо заговорил дьяк Курицын. – Папа Иннокентий токмо денег ищет везде для ради кормления множества жен и детей своих. Ядовито про него рымляне бают: «Святейший отец наш – отец всех детей в Рыме!» Для сего и новый поход на султана проповедует, и великую казну собирает. В то же время и с султана турского великую дань берет за брата его родного, которого в заключении держит у собя в Рыме, дабы тот не мог Баязета с престола скинуть. Сам же султана на думу наводит. Возможно-де, когда крестовый поход начнется, то и брат его пойдет с крестоносцами.

– Хитер, нечестивец, – заметил Иван Васильевич, – а Баязет-то все сие добре разумеет?

– Разумеет, государь, – ответил дьяк, – посему и на нас оглядывается. Султан-то и ратную пользу от нас, и торговую весьма ценит. Иннокентий же круг собя всех христианских и неверных государей путает. Круля Казимира он совсем в свои руки взял, помочь ему обещает против Москвы. С Ганзой дружит, а через нее – с господой новгородской. Везде у него лазутчики и соглядатаи из монахов ордена святого Доминика, инквизиторов: в Польше, в Литве, в Ливонии, и у татар, и у нас в Москве, и в уделах, и в Новомгороде, и возле всех рубежей наших. Опричь монахов, много у него и светских соглядатаев из греков и фрязинов. Ко всем государствам рука папы тянется, чтобы кровь человеческую лить, смутами народ зорить, а собе злато собирать. Есть даже доброхоты у папы и среди епископов и попов наших, которых мечта блазнит такую же власть иметь, какая у Рымской церкви есть. Хочет государствовать над всей Русской землей.

– На сие у них зубов нет, – мрачно проговорил Иван Васильевич, – а монастырских темниц у нас хватит. Ну, а как же ты сам обо всем мыслишь?

– Яз, государь, еще в полоне будучи, все видя и слушая, уразумел главное. Все зло для Руси идет из Рыма, от папы. Повел яз единожды речи и с турскими пашами о зле рымском, а те сему рады. Бают, что им зло тоже из Рыма и что сам султан давно о дружбе с Москвой думает.

– Ну, а как Баязет о государствовании и о силе нашей разумеет? – спросил Иван Васильевич. – Видал ты его, беседовал с ним?

– При отпущенье своем видал, и была у меня краткая беседа с ним. Видом он не похож на татарских ханов. Одеяние его и шапка – как у царей грецких были. Волосы у него долги, усы и борода клином. Важен вельми и величав. Почитает он нашу державу сильней всех прочих. Спрашивал меня, пошто мы купцов своих не пущаем в турские земли, от сего царству его ущерб, да и Москве тоже. Дружбы с нами хочет…

– А о Литве и о Польше что он сказывал?

– От сего уклоняется, – ответил Курицын, – но предлагает любовь и дружбу для-ради торговли меж нашей и его державой, и яз, государь, по разумению своему, мыслю: сие будет нам на пользу и даже в делах с папой и с христианскими королями…

– Верно, Федор Василич, верно! – одобрил государь. – А Бог даст, мы, может, потом с султаном-то и ратное докончанье свершим. А как христианские короли о нас мыслят?

Курицын насмешливо улыбнулся.

– Смеху подобно, – сказал он, – одни нас все еще данниками татар почитают, а иные мыслят, что мы под рукой короля польского, с Литвой путают. Ничего о нас точно не ведают и ни за какую державу не считают. Более иных о нас ведают король Матвей угорский да воевода Стефан молдавский, и то быль с небылицами плетут.

– Ну, сие пока на пользу нам, – молвил Иван Васильевич.

– А папе еще более на пользу, – заметил Курицын.

– Пошто?

– По то, – ответил дьяк, – что папа о нас более всех правды знает, но от других таит, дабы легче государей иноземных за нос водить…

Иван Васильевич задумался и тихо проговорил:

– Умен ты, Федор Василич, вельми умен…

– У папы-то на словах, – продолжал Курицын, – уния и крестовые походы для всего латыньства, а на деле – через Польшу, Ганзу и немцев поглубже в Русь когти свои запустить. Мыслит он Польшу великой державой изделать, а нас, яко Литву, под руку ее поставить.