Чтение онлайн

В это время вошел дьяк Курицын.

– Будьте здравы, князья! – сказал он, кланяясь обоим братьям. – По строгому розыску объявилось: Мунт-Татищев шуткой пустил слух о поимании князя Андрея…

– Яз же за пуск им лжи сей, – резко прервал дьяка государь, – с него самого шкуру повелел спустить кнутьями на торгу. Какие еще есть вести, Федор Василич?

– Днесь же, по приказу твоему, – ответил дьяк, – еще двое кнутьями биты на торгу будут. Князь Ухтомский – за лживую духовную, якобы она покойным князем Андреем-меньшим писана в пользу Спасского монастыря на Каменном… Еще бит будет и другой – дворский Хомутов за такую же подложную грамоту, якобы того же князя Андрея, в пользу Чудова монастыря.

– Добре. Скажи, Федор Василич, как ныне суды судил и утверждал решения великий князь мой Иван Иваныч? Как здоровье его тобе показалось? Твой глаз-то все едино что отцовский… Зело любишь ты сынка-то моего…

– Ломота, государь, в ногах у него. Иной раз, баит, на крик кричать ему хочется…

Иван Васильевич вздохнул.

– Вина много пьет, – тихо промолвил он, – особливо фряжского и немецкого. Лекаря бают, от вина ноги-то у него болят. Пытал яз о болезни-то Ванюшенькиной – камчугой [143] лекаря ее зовут.

От болезни сей страданья великие, но смерти не бывает…

– И-и, державный! – с печальной улыбкой проговорил Курицын. – Мы вот с тобой и более его фряжского-то пьем, а здравы!

– Как кому, Федор Василич, люди-то разные, – тихо продолжал государь и вдруг громко спросил: – Из-за рубежей какие вести есть?

– Грамота от жидовина Скарии. С Богданом-армянином прислал. Жалится тобе на Стефана, господаря молдавского. Ограбил и мучил он Скарию-то за то, что хочет тот идти к тобе на верную службу со всем родом своим.

– Ведаю все, ведаю, – раздраженно заметил Иван Васильевич. – Нитка сия все из одного узла тянется, от польско-литовского и рымского… Не зря воевода Стефан в руку Казимиру играть стал.

– Верно, государь! – горячо откликнулся Курицын. – Забыл он, что через дочь свою ныне кровной родней тобе стал.

– А главное, забыл, что государством не саблей править надобно, а разумом, да своим разумом-то, а не чужим… Скажи, как вятчан за нестроенье и смуту казнили?

– Смута сия не своя была, а сеялась из Новагорода. Посему токмо трех главных крамольников повесили. Некоих же торговых людей вятских в Димитров сослали, а некоим из вятских земских людей земли под пашню дали у нас в Боровце да в Кременце. Из Новагорода же за последние семь дней пятьдесят семей лучших гостей перевели в Володимир.

– Пригляди-ка ты сам, Федор Василич, – добавил государь, – дабы о житьих наместники наши новгородские не забыли, вывели бы на Москву семь тысяч житьих-то, как намечено было.

Иван Васильевич помолчал, прошел два раза вдоль покоя и обратился к брату Андрею:

– На двенадцатое августа фрязин Павлин Дебосис на Пушечном дворе слил нам пушку великую, какой еще на свете не бывало, – сказал он, но, вспомнив о своих делах, резко повернулся к дьяку и спросил: – Сколь время ждет приема Делатор, [144] посол рымского короля Максимилиана?

– Делатор-то из Рыма пришел девятого еще июля. С нашим послом вернулся, с греком Юрьем Траханиотом.

Государь нахмурил брови:

– Пошто ж ты мне про него не напомнил, Федор Василич? Не гоже сие!..

– Государь, – заговорил, смутясь, Курицын, – не моя вина в том, что посол-то рымский заболел вборзе, как приехал, и вот лишь в последние дни ему полегчало. Ныне хотел яз просить тобя, когда принимать его укажешь.

– Утре, перед обедом, в передней своей приму, а ты, Федор Василич, за толмача мне будешь. Ну, идите с Богом.

Иван Васильевич, прощаясь, опять поцеловал брата, а дьяку милостиво подал руку.

Вскоре после приема Юрия Делатора, посла от римского короля Максимилиана, сына германского императора Фридриха, прибыл к московскому государю в тысяча четыреста восемьдесят девятом году, в июле, двадцать третьего дня, посол от короля польского Казимира, князь Масальский Тимофей Владимирович.

В этот день за ранним завтраком у государя Ивана Васильевича делили с ним трапезу князь Иван Юрьевич Патрикеев и Василий Иванович Китай, московский гость, приехавший из Новгорода с докладом об исполнении им поручений государя по наблюдению за делами Ганзы.

Василий Китай рассказывал о порядках ганзейской торговли и о том, где и как можно стеснить льготы ганзейцев в ущерб их торговле.

– И в пользу тезки моего и друга Ивана, короля датского, – добавил Иван Васильевич.

В дверь постучали, и дворецкий впустил дьяка Курицына.

– Будь здрав, государь, – сказал он, кланяясь всем присутствующим. – Прибыл днесь посол от короля польского Казимира. Когда сего посла принимать будешь?

– Кто посол-то?

– Князь Масальский Тимофей Володимирыч, со Смоленщины, литовец, – ответил Курицын. – А король-то прислал большую грамоту.

– Присядь-ка вот тут, – указал Иван Васильевич на скамью вблизи стола. – Выпей фряжского и сказывай.

– Твое здоровье, государь, – молвил Курицын, приняв кубок от дворецкого, и продолжал: – Спорит король-то все за наши земли в Литве, жалуется на наезды порубежные, жалуется на Федора Иваныча Бельского и других князей.

– Все Лазаря поет! – усмехнулся Иван Васильевич. – Ну, да о сем потом поговорим, а сей часец вот подумай с нами о Ганзе. Любопытно о ней Василь Иваныч сказывает. Продолжай, Василь Иваныч.

– Ныне, когда Ганза дружбу ведет с Ливонским орденом, они много собе торговых льгот добыли в ущерб русской, особливо московской торговле. Главный же путь заморской торговли из Новагорода идет вдоль берега Финского залива до Наровы-реки, где у свеев сильная крепость Ругодив, а Нарова-река служит рубежом между орденом и новгородской землей.

– Свеи же ныне во вражде с датчанами. Сие нам ведать надобно, – добавил многозначительно дьяк Курицын.

– Верно, – помолчав, сказал государь. – В полуденной Карелии свеи много градков строят за крепкими стенами для захвата карельских земель и охраны их. Все устья рек захватывают и к самому Орешку [145] руки тянут, дабы не токмо из Наровы-реки, а и из Невы нам пути в море затворить… – Государь помолчал и заговорил снова: – Яз вижу ныне, особливо после посольства из Польши, о котором известил нас Федор Василич, и по всему тому, что круг Руси деется, – войны с Литвой нам не избыть, и с ливонскими лыцарями, и с немцами, и даже со свеями. Посему силы не токмо литовских, но и немецких земель ослаблять надобно всеми мерами. Надобно путь пролагать своей, русской, торговле. И к сим делам, как к свержению ига татарского, надобно готовиться загодя, вперед не за один год, а поболее. – Государь с живостью обернулся к дьяку Курицыну и спросил: – Великий князь Иван Иваныч на Москве еще?

– У собя еще, государь. В дедовских хоромах проживает, – ответил дьяк.

– Так вот, Федор Василич, скажи великому князю, что утре, пред обедом мы будем с тобой посла польского принимать в передней моей; проси великого князя к сему часу быть у меня. Хочу посла вместе с ним принимать, дабы и ему лучше узрить, что у нас с Литвой деется и что деять нам предстоит. После приема подумаем о сем все вкупе. Ты же, Иван Юрьич, после приема позови посла к собе на обед и за столом побай с ним запросто – может, еще чего нужного нам от него услышишь.